На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— С такой постановкой вопроса, Федор Петрович, я не могу согласиться…
— Поспорим, поспорим. Все сначала не соглашаются.
— Дело не в том, что вы нашли у меня недостатки! Они у меня есть, и чем скорее я от них избавлюсь, тем лучше, но ваше обвинение просто чудовищно!
— Чудовищного я не говорил.
— Чудовищно! Как я могла говорить о «Молодой гвардии», о героях-краснодонцах и не воспитывать учащихся?! Весь роман — идейное воспитание… Что же я тогда делала? Если отсутствует идейное воспитание, значит, я умышленно исказила содержание? Так ведь?
— Зачем говорить громкие фразы? — морщится Коробочкин. — Я же сказал не-дос-та-точ-но. Кажется, ясно?
— Меня это не удовлетворяет.
— Ну, знаете ли…
— И скажу почему. Любому учителю нужны конкретные факты, примеры, а не общие разговоры. Вы укажите мне, где, какие недостатки, и я соглашусь с вами, учту в будущем!.. «Я не мог сказать: Ага! Вот оно!» Очень хорошо, что вы не могли так сказать! Значит, идейное воспитание органически вплелось в нить урока!.. Подобные факты у нас, к сожалению, не единичны; Взгляните в журнал записей посещения уроков. Там одни общие фразы! «Урок, в основном, прошел хорошо, но преподавателю следует больше привлекать наглядных пособий, шире освещать материал, увязывая его с сегодняшним днем и новыми достижениями техники». Что это? Деловая критика? Ничего подобного! Какой вывод можно сделать из такой критики? С одной стороны — «хорошо», а с другой — больше наглядности, связи с современностью!
— Давайте, Анна Ильинична, поспокойнее немножко. Сейчас вы раскричались, и вообще… Еще услышат и подумают, что мы ругаемся.
— И пусть подумают! Иногда и поругаться полезно!
— Ну, это как сказать. Для меня, например, скандалы хуже горькой редьки. Дойдет слушок до главка, а там…
— Что там? Оргвыводы сделают? Сначала разберутся…
— А зачем нам это? Лучше спокойненько, тихо самим разобраться, утрясти и прийти, так сказать, к общему знаменателю… Теперь о записях… Зачем гробить преподавателя? Напишем мы в журнал различные факты, фактики, раскритикуем, а потом нагрянет инспекция, заглянет в журнал и…
— Оргвыводы сделает?
— Дались вам эти оргвыводы! — вспылил Коробочкин. — Заботиться о живых людях, своих товарищах надо, вот что! Написать все можно, а потом и топором не вырубишь!
— Теперь, кажется, начинаю понимать вас, — тихо, растягивая слова, сказала Анна Ильинична после длительного молчания. — «Бережем» людей? Вот теперь мне ясно, почему и характеристики преподавателей частенько расходятся с действительностью. Какая-то кучка людей по инерции, выработанной за долгие годы совместной службы, получает хорошие аттестации, хотя сами они уже давно не те, какими были когда-то. За них отдувается другая группа. Их работу систематически не изучают, ну и пишут то, что взбредет в голову.
— А факты?
— Возьмем Великанова. Разве не ему было записано: «Недостаточное идейное воспитание на уроке»? Кому записали? Преподавателю истории!
— Мы исправили ошибку…
— Когда? После скандала на педсовете. Что значит обвинить историка в отсутствии идейности на уроке? Это… Это… Гнать надо немедленно такого историка!
— И чего вы, Анна Ильинична, так разбушевались? Когда выбирали мы вас, то думали, что ваше женское сердце согреет работу, что вы ко всему будете подходить с душой, с лаской…
— Лаской?! Ошиблись, Федор Петрович. Не могу быть ангелочком, когда у меня все бушует, и не буду им! Неужели вы сами не видите, куда катится наш техникум?
— Знаете ли, Анна Ильинична, я не расположен сейчас дискуссировать. Вы пришли выслушать мои замечания по уроку, а сами все время уходите от этого в сторону. Однако, я человек не гордый, и если вам не желательна запись, готов обойтись без нее. Дело — прежде всего.
Кровь отхлынула от лица Анны Ильиничны. Она встала, молча открыла журнал и положила его перед Коробочкиным. Директор посмотрел на нее, пожал плечами и взял ручку. Из-под пера побежали кособокие буквы, и Анна Ильинична без особого труда прочла, что «урок, в основном, вполне удовлетворителен, но…»
— Теперь запись сделана, к ней возвращаться пока не будем и поговорим, как два коммуниста, — сказала Анна Ильинична, закрывая журнал и отодвигая его на край стола.
Федор Петрович с удивлением посмотрел на нее. Куда девалась та, немного застенчивая, Анна Ильинична? Где та знакомая, теплая улыбка?
— Нам бы давно следовало поговорить, да я все еще думала, чего-то ждала… Дисциплина и успеваемость в техникуме падают с каждым днем.
— Не нахожу причин для волнения. В начале каждого семестра так бывает…
— Жаль. Но я даже не о начале семестра… В процентах, которые вы уже включили в отчет, — успеваемость, по сравнению с прошлым годом выше на одну десятую.
— Неужели обманули? Скрыли двойку? — крикнул Коробочкин, и такой испуг отпечатался на его обрюзгшем лице, что Анна Ильинична невольно усмехнулась.
— Нет. С этой стороны все в порядке.
— Ошибки нет? Законно?.. Тогда о чем разговор? — директор вытер платком лоб и снова откинулся на спинку кресла.
— Оценки не соответствуют знаниям.
— Это целиком и полностью на совести преподавателей! Я лично не могу следить за правильностью оценок каждому учащемуся.
— С преподавателей мы спросим, но нет ли здесь вины руководства? Есть, и огромная! Стоит преподавателю поставить одну двойку — на него обрушиваются, обвиняют во всех смертных грехах, глядишь, он и сдается. Катальская и Шипунов давно приспособились: чтобы не быть битыми, ниже тройки не ставят.
— Загнули, голубушка, загнули! — замахал руками Коробочкин. — Допускаю: отдельные случаи могут иметь место, а в основном — нет, нет и нет!
— Не нет, а да!
— Интересно, почему только вы одна заметили и сигнализируете?
— Видят и другие, но не у всех хватает смелости высказать все в глаза, так как Волков и его помощники моментально набросятся со встречной критикой… К слову пришлось, что это за махинацию вам сегодня предлагал Волков?
— Не махинацию, а приняли одного человека на должность электрика.
— А наряды для дополнительной оплаты? Чем будет заниматься новый электрик? Для кого и во имя чего вы решились нарушить основные положения об оплате