На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Знаю и…

— Вот это уже плохо! — Коробочкин покачал головой. — Оказывается, директор техникума все узнаёт в последнюю очередь. Спасибо Степану Яковлевичу, доложил, иначе пребывал бы я в полном неведеньи, просидел бы на своих вершинах, как вы выразились, и опять ушел бы виновник от заслуженной кары.

— Я думала, что Кузьма Федорович уже…

— Не будем об этом, — великодушно перебил ее Федор Петрович. — Я не в упрек вам, а к слову… Мы не можем держать в техникуме пьяницу. С него учащиеся берут дурной пример, и я решил его уволить.

Анна Ильинична задумалась. Выгнать за пьянство. Тяжело такой приговор выносить любому человеку, а преподавателю — в особенности. Это, если и не навсегда, то надолго лишит Серегина почетного звания педагога. А ведь Серегин не плохой человек. Он любит свое дело, умеет работать. Выгнать?.. Что он будет делать? Какое место в жизни займет?

— Тут, Анна Ильинична, женское сердце нужно закрыть на замок, — сказал Волков, будто читая ее мысли. — Вы частенько упрекали меня в излишней мягкосердечности, а вот сейчас мое мнение: выгнать! Может, в других вопросах я ошибался, но тут вопрос ясен. Уткина Федор Петрович сегодня исключает. И не подобные ли Серегины виноваты в этом? Вы так вопрос не рассматривали?

— Считаю, что от Серегина мы должны немедленно избавиться. Как он будет воспитывать молодежь, если мы с ним самим бьемся, бьемся и ничего поделать не можем? Здесь мягкотелость нам никто и никогда не простит, — словно ставя точку, Коробочкин опустил кулак на стол.

— Понимаю, но жалко…

— Жалко! Мне его тоже жалко, а о десятках юношей вы подумали?

Анна Ильинична потупилась. Действительно, жалость нужно отбросить.

— Считаю, что договорились? — спросил Коробочкин и поднялся.

Анна Ильинична кивнула головой и вышла в коридор. Ее сразу подхватил живой человеческий поток, закружил, понес, и она сама не заметила, как оказалась среди учащихся, столпившихся около свежего номера стенной газеты.

— Разве это критика? — петушился Некрасов. — Критика должна быть справедливой!

Анна Ильинична взглянула на газету, хотя уже видела ее. На широком диване лежал кто-то, очень отдаленно напоминающий Сенечку, и, прищурившись, смотрел на учащихся, которые пилили дрова. В руках у него была бумажка с надписью: «Мы пахали».

— Ну и что, Некрасов? Вам не нравится? — спросила Анна Ильинична, глядя на взъерошенного Сенечку и невольно улыбаясь.

— Как, что? Клевета! Честное слово, наглая клевета! Сами меня к пиле не подпускали, а потом сразу в газету на посмешище младшим курсам! И никому я не докладывал, что тоже работал! Да если на то пошло, то я завтра за всех один напилю!

Не успела она кончить разговор с Сенечкой, как к ней подбежал Каплин.

— Так, Анна Ильинична, дальше продолжаться не может! — сказал он и для большей убедительности хлопнул себя нотами по ладони. — Говорим, постановляем создать хор, а никто пальцем о палец не ударит! Где басы? Я вас спрашиваю, где басы? — Каплин так наседал на Анну Ильиничну, словно сдал ей на хранение «басы», и теперь на правах хозяина требовал их обратно.

— Дорогой Юрий Павлович, вы же знаете, что лично у меня не бас?

— Если бы даже и был бас, то один меня не устраивает. Нам, Анна Ильинична, не к лицу делать все вполсилы. Есть у нас возможность — давайте создавать настоящий хор! А это что? Записались одни первокурсники, а среди них ни одного баса!

Пришлось пообещать поговорить о хоре с комсоргами и классными руководителями. Только вошла в кабинет, присела к столу, попыталась сосредоточиться, как в дверь сразу вошли завуч, Антон Петрович, Грибков и Тропин.

— Принимайте делегацию, — смеясь, сказал Кузьма Федорович. — Напали было на меня, но я их вам передаю.

— Слушаю.

— Мы, Анна Ильинична, решили кружок организовать по изучению шлюпочного дела. Антон Петрович согласился руководить, а Кузьма Федорович…

— Ты погоди, погоди, — остановил Грибкова завуч. — За себя я сам скажу.

— Не пойму, в чем дело? Кружок хотите организовать? Не возражаю.

— Вы не спешите, Анна Ильинична, — остановил ее Нефедов. — Почему, Грибков, вам понадобился этот кружок? Ведь вы все члены ДОСААФ?

— А что толку? Только взносы платим, — насупился Грибков.

— Что и требовалось доказать, — воскликнул Кузьма Федорович.

Учащиеся ушли довольные, а в блокноте у Анны Ильиничны появилась запись о проверке и оживлении работы ДОСААФ.

— Что случилось? — спросил Кузьма Федорович. — У вас такое лицо, словно вы кислятины наглотались.

— Серегина решили уволить за пьянство.

— Серегина? Когда решили?

— Сейчас о нем говорили у директора.

— Ну, что ты будешь с ними делать?! — всплеснул руками Кузьма Федорович и хлопнул себя по костлявым бедрам. — Решение принимается, а меня даже в известность не ставят.

— Не успели.

— Не оправдывайте других, когда и сами виноваты. Не вам, а мне с расписанием возиться. Кем я Серегина сейчас заменю? Где я найду другого преподавателя в середине учебного года? — Кузьма Федорович махнул рукой и выбежал вон.

Анна Ильинична и Антон Петрович некоторое время сидели молча, каждый со своими невеселыми думами.

— Ну, как у вас прошла прогулка, после того мы ведь еще не виделись?

— Ничего. Нормально, — отозвался задумчиво Антон Петрович. — Прошли по лесу, осмотрели строительство и вернулись. Все в порядке… А Серегина жаль. Останется без коллектива и окончательно сопьется.

— И так и этак плохо, — вздохнув, сказала Анна Ильинична, — сходите, Антон Петрович, к нему, а? Очень прошу вас… Сходите?

И вечером, когда окончились занятия, Антон Петрович направился к Серегину. На его стук в дверь, из комнаты донесся хриплый голос:

— Войдите! Можно!

В маленькой комнате почти не было мебели. Шифоньер, два стула, стол с залитой чернилами скатертью, кровать, на которой лежал сам хозяин, вот и все. Но зато стены были закрыты полками, пригибающимися под тяжестью книг.

Увидев Антона Петровича, Серегин встал, торопливо запахнул пижаму и неуверенно шагнул навстречу.

— Антон… Спасибо, — сказал он и, словно стыдясь своего волнения, вырвал руку, спрятал ее в карман.

Лицо и руки Серегина пылали,