На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Ты садись, Антон, садись, — сказал Валентин Валентинович, бестолково суетясь около стола. — За некоторый беспорядок извини: домработницу послал за свежими устрицами, у горничной выходной, а сам прихворнул малость… — грустно острил он.
Антон Петрович снял шинель и долго копошился у вешалки, словно не мог найти на ней ни одного свободного крючка. Он думал: «С чего начать разговор?» Серегин, видимо, понял его состояние, так как вдруг криво усмехнулся, сел на измятую кровать и сказал:
— Знаю, Антон, что тебя ко мне привело. Говорят, что запил Серегин? Перевоспитывать его явился? Морали читать?.. Не стоит овчинка выделки. Я для вас человек конченный. Это про меня в песне поется: «Все, что было, все уплыло!..»
— Брось, Валька, ломаться! — чтобы скрыть смущение, нарочито резко оборвал его Антон Петрович. — Зачем шута из себя корчишь?
— Не шута корчу, а рассказываю, какой я есть…
— Коли так, то напрасно товарищи просили меня привет тебе передать.
— Не врешь? — спросил Серегин после длительного молчания.
Антон Петрович пожал плечами, словно говоря: «А зачем мне врать? Что я от этого выиграю?»
Валентин Валентинович закрыл лицо руками. Молчание так затянулось, что Антон Петрович начал было обижаться, и вдруг Серегин заговорил, заговорил срывающимся, дрожащим от волнения голосом:
— Спасибо, Антон… Душа у меня сейчас вся взбаламучена! Недавно ребята ушли… Глянь, чего натащили.
Антон Петрович посмотрел туда, куда показывал глазами Серегин. Там, на низеньком шкафчике, до половины закрытом занавеской лежали две новых толстых книги, различные свертки и несколько яблок.
— Видишь? — продолжал Валентин Валентинович. — Пришли, истопили печку, обшарили магазины и на свою стипендию — на студенческие гроши! — купили на базаре яблок!.. Могу ли я, Антон, после этого запить и наплевать в их чистую душу?
Лицо Серегина передергивалось, губы прыгали и чувствовалось, что он напрягает все силы для того, чтобы не разреветься, как мальчишка. Антон Петрович, стараясь не смотреть на него, разминал дрожащими пальцами папироску.
— Некоторые говорят, что их война, фронт пить научили. Меня — нет. Там я не такой был… И глаза не слезились, и руки не дрожали… Тряпка я, Антон, тряпка… Поступил работать в техникум, не мог примириться с недостатками, сунулся в драку раз, другой и… остыл… отступил… Как Кузьма Федорович. Он ведь тоже устал… Разница между нами — он не пьет… А тут «дружки» подоспели; «Брось, Валька, кровь портить! Глотнешь — забудешь, и легче станет!» И я глотал… Дальше — хуже. Пошел про меня слушок: пьяница, алкоголик… Многие из тех, что первыми приглашали меня, отшатнулись, узнавать перестали… А водка требует собеседника… И покатился Серегин вниз по лесенке, начал хребтом ступеньки считать! Знаешь, с какими типами я иногда выпивал? Смотреть противно! Трезвый вспомнишь — головой о стену биться хочется!.. Думал, один остался…
— Значит, дружки кругом виноваты? Совратили ребенка с пути истинного, а сами в кусты? — закуривая, спросил Антон Петрович.
— Иронизируешь?
— Нет. Просто злость берет, глядя, как крокодиловы слезы льешь! Все на друзей сваливаешь!
— Нет, не сваливаю! — повысил голос Валентин Валентинович. — Сам больше виноват… А дружки-приятели — к ним у меня особый счет. Думаешь, нет на них вины?.. Без пятнышка их совесть? Кто, как не они, на опохмелку червонцы совали?.. До того временами сам себе противен становлюсь, что хоть в петлю головой!
— Ну, ты эти разговорчики о петле брось! — прервал его излияния Антон Петрович и злобно ткнул окурком в пепельницу.
— Ага! Заело? Тут ты, ишь, какой щепетильный, и верю — вся душа твоя бунтует против веревки! Больше скажу: запрети мне завтра врачи мясо есть — в доску разобьешься, а посадишь меня на диету! Китель последний продашь, а молока купишь! Так ведь?
— Ну, допустим…
— Почему так? Нужно для моего здоровья! Так? А почему, зная, что водка яд, что для меня она смерти подобна, дружки совали ее мне? Зачем ты сегодня водку принес? Вон торчит горлышко из кармана шинели!.. Боялся, что разговора не получится? А о другом, о главном не думал?.. То-то и оно…
Антон Петрович молча жевал мундштук потухшей папироски. Многое из того, что рассказал Серегин, происходило на его глазах. Действительно, почему некоторые считают друзьями тех, кто для опохмелки достает из кармана последнюю пятерку? Почему осуждают пьющего и оставляют в стороне того, кто помогает ему падать, изо дня в день ослабляет, губит здоровье товарища?
И будто в другом свете увидел Антон Петрович Серегина, вслушавшись в его голос, вздрагивающий от волнения и внутренней боли. Тоска о прошлом, надежда на возврат утерянного светилась в глазах Серегина.
Родился Серегин в семье машиниста паровоза на одной из узловых станций. Она прилипла своими зданиями к склонам долины, зажатой со всех сторон Уральскими горами. Отправляясь в очередную поездку, машинист шутил:
— Выберусь из этой ямки или нет — не знаю, а вот скатиться-то обратно обязательно скачусь!
Действительно, уходя со станции по любой из четырех веток составы лезли в гору. Надсадно ухали паровозы в голове состава, столб дыма подпирал небо или, распадаясь на клочья, цеплялся за кусты и деревья, покрывавшие склоны гор, а сзади вагоны подталкивал другой паровоз. Он был меньше первого, но шумел гораздо больше. Его звали «толкачом». На одном из таких «толкачей» и работал машинистом отец Вали. Скажите, вы знаете хоть одного мальчишку, который не хотел бы прокатиться на автомашине, пароходе, паровозе или взглянуть на землю из-под облаков? Нет таких мальчишек. А «толкач» словно нарочно был приспособлен для путешествий. Уходил он с родной станции на час-полтора, и ребята железнодорожного поселка, в котором жил Валя, были частыми гостями на этом паровозике. Разумеется, Валентин здесь чувствовал себя хозяином, именно здесь он и научился держать в руках свою вольницу.
И о последующих годах своей жизни только хорошее говорил Серегин. Чаще всего он вспоминал товарищей минувших лет.
— Знаешь, Антон, какие люди были? Настоящие друзья! — часто говорил Серегин. — Они бы не дали упасть!
Тогда Антон Петрович улавливал в этих словах только похвалу приятелям, а теперь почувствовал и сожаление о том, что