На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Потом — военное училище и фронт. Ничего, кроме хорошего, не знал Антон Петрович и об этом периоде жизни Серегина. Воевал Валентин Валентинович, был два раза ранен, награжден. А подробности… Не искал их, не пытался узнать: казалось, что орденские колодки и благодарности от Верховного Главнокомандующего говорили обо всем. Знал еще и то, что в годы войны умерли у Серегина отец и мать. Вернулся он с фронта домой, побродил несколько дней около родного дома, зайти туда не набрался смелости, и уехал, чтобы не возвращаться, не тревожить рану.
— Теперь, Антон, окончательно брошу пить, — тихо и твердо сказал Валентин Валентинович, стиснув коленями руки.
— Сколько раз ты обещал это? И начальству, и на собраниях… Перевоспитали мы тебя, что ли, за последние дни? — недоверчиво спросил Антон Петрович, разглаживая руками уголок скатерти.
— Серьезно говорю. Слово, говоришь, давал? Давал, верно. А как его не дашь, если пристают, как с ножом к горлу?.. Позовут, выругают и опять оставят в покое. Разве, Антон, одна проработка на собраниях перевоспитывает? Если бы вопрос так просто решался, то давно бы покончили со всеми пережитками прошлого. Доброе слово, сочувствие товарищеское другой раз больше значит… Лежал вот сегодня и думал: что делать? Хорошие люди за порядок в техникуме борются, а я?.. Точка, Антон, точка! Теперь я не дам спуску всяким Шипуновым, Коробочкиным и Волковым!
Глава шестнадцатая
Занятия окончились, но в кабинете судовождения полно учащихся. Они сидят за столами, стоят в проходах между ними и толпятся у двери. Жарко, душно, но так тихо, что слышно легкое поскрипывание мела. Антон Петрович ставит последнюю точку, вытирает руки полотенцем, еще раз осматривает доску, изрезанную белыми кривыми линиями, и отходит к своему столу.
— Вот и все на сегодня, — тихо говорит он, устало откидывая со лба влажные волосы.
Два часа без перерыва он рассказывал об особенностях плавания в тумане и теперь отдыхал, глядя на сосредоточенные лица своих слушателей. Устал, но приятно. Когда в начале второго семестра, он объявил, что в четверг будет консультация по кораблевождению, то на нее пришло лишь пять человек во главе с братом Сеней. Но и по их лицам было заметно, что присутствуют они скорее из снисходительной вежливости, чем по искреннему желанию. С того дня прошел месяц, и вон сколько теперь собралось заинтересованных слушателей! Силой не выгонишь!
Сначала Антон Петрович намеревался разобрать лишь несколько вопросов из курса кораблевождения, но увлекся и вскрыл тайники, в которых хранились различные примеры и случаи из его морской службы, и консультация, помимо его воли, постепенно переросла в занятия кружка, не предусмотренного директивами главка и возникшего без благословения техникумского начальства.
Антон Петрович поделился своими мыслями с Серегиным.
— Понимаешь, Валя, для меня это настоящее открытие! — сказал он, придя в учительскую. — Думал, что перегружу ребят, что они завоют — и конец! Ничего подобного! Глаза горят, записывать забывают, но ручаюсь, что запоминают!
— А ты как думал? — усмехнулся Серегин, глядя на своего взволнованного друга. — Ребята видят, что ты душу в дело вкладываешь, и воспринимают твои слова всей душой.
Только Коробочкин пытался возражать.
— Нет смысла забивать учащимся головы всякой чепухой, — сказал он как-то Анне Ильиничне и поморщился, словно хотел подчеркнуть, что уж очень глупо поступил Антон Петрович, заварив эту кашу.
— Почему чепухой? — спросила Анна Ильинична, намеренно не поднимая глаз от раскрытой газеты.
— Ни в одном техникуме нет такого кружка, а мы все Америку открывать стараемся!.. У нас и так многое только на бумаге числится, — закончил директор более миролюбиво.
— То числится, а это существует. Или указаний запросили?
Коробочкин брезгливо оттопырил нижнюю губу, повел плечами и обиженный ушел к себе в кабинет.
Не клеилась почему-то у Коробочкина жизнь. И в техникуме вроде бы все более или менее благополучно, и женился удачно, и гнездышко приличное свито, а спокойствия нет. Не может он сказать: «Я счастливый человек!» И виноваты в этом, пожалуй, Антон Петрович с Анной Ильиничной. Когда соглашался принять Некрасова на работу в техникум, думал, что приобретает себе еще одного благодарного и преданного человека, а вышло наоборот. Ни капли благодарности! Все критикует, обсуждает, переделывает по-своему. Взять для примера письма к родителям учащихся. Писали их и раньше. Перед Первым маем, перед ноябрьскими праздниками, так мало ему! По любому поводу строчит! Теперь почти каждый день ему передают несколько конвертов и открыток. В одну такую открытку заглянул Федор Петрович. Не понравился ему тон. Уж очень просто пишут ему незнакомые люди. Словно друзья переписываются. Да откуда же и быть уважению, если Некрасов к родителям своих воспитанников в гости ездит, и они к нему запросто наведываются.
Что особенно обостряло недовольство Коробочкина — дела в классе у Некрасова шли все лучше и лучше. О двойках и говорить перестали. Только у Грибкова срывы временами еще бывают, но его сразу так берут в оборот, что даже Федор Алексеевич Шипунов, этот вечно спокойный человек, приходил жаловаться.
— Совсем затравили парня, Федор Петрович, — сказал Шипунов, понурив голову. — Если на меня Антон Петрович зуб имеет, то пусть со мной счеты и сводит, а племяша-то зачем изводить?
Пробовал Федор Петрович ухватиться за этот повод и провалился. На Грибкова нажимали товарищи, нажимали прямо, открыто на собрании, а Некрасов даже выступил в защиту его. Да и сам Грибков заявил в беседе с директором с глазу на глаз:
— Сам виноват, сам и выберусь.
Конечно, другой преподаватель на месте Некрасова догадался бы и нашел пути к примирению. Ну, хотя бы на педсовете, словно между прочим, сказал, что все это достигнуто благодаря точному выполнению указаний его, Федора Петровича Коробочкина.
«В бараний рог согну!» — решил Коробочкин и опустил кулак на папку с бумагами. Но сразу пальцы разжались. Как согнешь? К чему прицепиться?.. Если бы Дятлов сидел на своем прежнем месте, то еще куда ни шло, а теперь… И кто бы мог подумать, что у этой Анны Ильиничны такой беспокойный, въедливый характер? До всего ей есть дело, всюду вмешивается! Взять хотя бы эту историю с картошкой. Танюша