На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Ты, Федя, захвати завтра с собой на базар двух учеников. Они и донесут ее до дому. Что им стоит?
— Неудобно как-то, — пробовал отговориться Федор Петрович.
— Чего неудобного? Разве ты не директор? — вскинула брови Таня. — Или тебе приличнее тащить мешки самому?
Последний довод сразил Федора Петровича. На другой день он вызвал к себе в кабинет двух учащихся, попросил их помочь. Все шло, казалось, хорошо, и вдруг вмешалась Анна Ильинична. Она без стука вошла в кабинет и спросила прямо, без дипломатической подготовки:
— Это правда, Федор Петрович, что учащиеся понесут вам картошку с базара?
— А хотя бы и так…
— Значит, используете служебное положение? — глаза у Анны Ильиничны были строгие, чуть презрительные, словно что-то неприятное, нечистое, видела она перед собой.
— При чем здесь служебное положение? — попробовал прикинуться обиженным Коробочкин. — Я не приказывал, а попросил. Ясно? Поп-ро-сил!
— А у кого из учащихся хватит совести отказать своему преподавателю?.. Для них ваша просьба — приказание… И вообще, Федор Петрович, за последнее время это уже не первый случай. Вспомните нашумевшую историю с краской. В классах стены, подоконники облупились, а вы взяли краску со склада и всю квартиру заново перекрасили!
— Значит, директору и квартиру не ремонтировать?
— Ремонтируйте… За свой счет… Не обижайтесь, Федор Петрович, но я вам прямо, как коммунисту, скажу: затягивает вас мещанская трясина. А это к добру не приведет. Губительно для руководителя.
Коробочкин тогда так и не нашел достойного ответа.
И так, день за днем, все больше колебалась почва под его ногами. Словно на вулкане стоял он. Одна радость — Таня. Придешь домой — она тут как тут! Поможет снять шинель, сама повесит шапку и сразу к столу. Хлопочет, суетится…
— Может быть, сходим сегодня, Федюнчик, в кино? Конечно, если не занят, — только и скажет иной раз прижимаясь щекой к его подбородку, а Федор Петрович и довольнешенек. В кино! А консультацию можно и перенести. Ничего с ребятами не случится, если завтра придут.
Сегодня настроение особенно отвратительное. Кончилась неделя, и опять первые по успеваемости классы Некрасова и Серегина, а Катальская и Шипунов — лучшие классные руководители — замыкающими. Ну это ли не наваждение! Все привычное летит вверх тормашками.
Над головой раздалось шарканье многих ног и стук передвигаемых стульев. Федор Петрович поморщился, осуждающе покачал головой, взглянул на потолок и вдруг вспомнил, что там занимается Некрасов. Коробочкин поднялся и, насупившись, вышел в коридор.
Встретились они около лестницы. Антон Петрович спускался неторопливо, часто останавливался и что-то объяснял учащимся, сопровождавшим его целой свитой. Коробочкин хотел резко отчитать его, учинить «разнос», как он сам любил говорить, но смутился под взглядами многих глаз, устремленных на него, и ограничился кратким желчным замечанием:
— В чем дело, Антон Петрович? — сказал он, сдвинув брови и засунув правую руку за борт кителя. — Вторая смена занимается, а вы расшумелись, как торговки на базаре!
Некрасов сдержался, промолчал, кивнул головой учащимся — и тех словно ветром сдуло.
— Вы что-то хотели сказать мне, Федор Петрович? — спросил он, по старой флотской привычке опуская руки по швам.
— Что хотел, то я сказал! — повысил голос Коробочкин. — Не заводите в техникуме свои порядки! Да!.. Пока еще я директор! Да!
От злости у него даже горло сжало. Резко повернувшись, директор скрылся в своем кабинете, но сейчас же вылетел из него и ушел домой. Скорей, скорей в свое уютное гнездышко, чтобы не видеть и не слышать никого, ничего. Он не слышал даже, как Некрасов, зажав рукой подбородок, сказал ему вслед:
— К несчастью, пока еще директор…
Против обыкновения Таня не встретила улыбкой, не подошла, не положила свои полные руки ему на плечи. И шапку пришлось самому повесить.
— Что случилось, Танюша? — спросил Федор Петрович, подкравшись и обняв жену за плечи. — Кто обидел мою крошку?
Таня нервно повела плечами и еще ниже склонилась над кошечкой, слабые контуры которой уже выступали на думке. Подобные этой вышитые кошечки, щенки, похожие на мячики, и аляповатые цветы были везде. Федора Петровича умиляла эта постоянная занятость жены рукоделием.
— Может, крошка в театр хочет? — спросил он, прижавшись губами к розовой мочке ее уха.
— Вера Павловна заходила, — словно без связи с вопросами мужа, ответила Таня.
Федор Петрович мысленно выругался. Не любил он Веры Павловны. Появилась она у них в квартире неожиданно, а вскоре так прочно влезла в семью, будто была ее законным членом. Приходила она всегда на минутку, останавливалась у порога и говорила торопливой скороговоркой:
— Шла мимо и думаю: дай забегу к молодым.
«Минутка» была неопределенной величиной, так что Вера Павловна успевала у них пообедать и даже поужинать. В это время никто не имел права голоса: Вера Павловна знала столько новостей и выкладывала их с такой быстротой, что остальным оставалось лишь одно — молчать. Но о чем бы она ни говорила, всегда находился повод, чтобы вставить:
— И какая вы пара, я вам скажу… И умные, и красавчики!
Иногда Федору Петровичу становилось невмоготу, он уходил в соседнюю комнату, ложился на диван и ждал, когда раздастся та фраза, после которой Вера Павловна наверняка исчезнет:
— Между прочим, душечка, нет у вас пятидесяти рублей? Шла мимо комиссионного и такую там вещичку видела — прямо ужас!
Таня обычно доставала из заветной шкатулки требуемую сумму, Вера Павловна горячо благодарила, клялась возвратить в ближайшее время, раздавался звонкий поцелуй, и хлопала дверь.
— И где, Танюша, ты выкопала ее? — спросил как-то Федор Петрович.
— Что значит — выкопала? — обиделась Таня, и поджала губы. — У нее муж тоже ответственный пост занимает, человек с положением.
Федор Петрович почувствовал, что еще немного, и из глаз Тани хлынут слезы, и поэтому поспешил перевести разговор на другую тему. Уже через несколько дней Таня сама сказала ему о том, что они познакомились у маникюрши. Сдержавшись, Федор Петрович спросил:
— Ну и какие новости она принесла?
— А ты будто не знаешь?
— Да откуда, дорогая, мне знать? Я вороньих яиц не пью!
Таня