На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Ну что? Что с тобой? Заболела? Врача вызвать?
— У других и домработница есть, а я все с горшками и кастрюлями — сквозь всхлипывания разобрал Федор Петрович и у него сразу отлегло от сердца.
— Нашла из-за чего расстраиваться! Хоть завтра принимай! — весело разрешил он.
— Разве только в этом дело?! — крикнула Таня, вытерла кончик носа углом косынки, отстранилась и продолжала с неожиданной злостью: — А Некрасов? Весь город видит, что он тебе яму роет, мстит за меня! Один ты ничего не замечаешь.
И Таня, сбиваясь и всхлипывая, выложила ему весь запас новостей, принесенных Верой Павловной, а также и свои собственные наблюдения. Оказалось, по ее словам, что против Федора Петровича организован заговор, во главе которого стоят Некрасов и Анна Ильинична.
— Они игнорируют твои распоряжения, заигрывают с учащимся!.. А со мной даже не здороваются!
Федор Петрович медленно прохаживался по кухне, хмурился и многое теперь видел в другом свете. Взять сегодняшний случай. Значит, Некрасов умышленно, чтобы еще больше подорвать авторитет директора, так независимо держался во время разговора!.. Ну, тут, брат, шалишь! Уж если воевать, ты узнаешь, как с Коробочкиным связываться!
Решение принято и, хлопнув дверью так, что в коридоре погасла лампочка, Федор Петрович выбежал из квартиры. Шагая через две ступеньки, поднялся на второй этаж и рывком распахнул дверь комнаты, в которой жил Волков.
— Ты один? — спросил он, отшвырнув ногой гантель, лежавшую у порога.
Волков, возившийся у стола со спиннинговой катушкой, кивнул головой на кровать и ответил:
— Садись. Сейчас перемотаю, и…
— Ты знаешь, что Анна Ильинична с Некрасовым затеяли? Нас выкурить из техникума! — выпалил Коробочкин, сел, и узкая койка жалобно заскрипела под ним своими пружинами.
Волков сдвинул лохматые брови, крутнул катушку так, что затрещал тормоз, потом уложил ее в футляр, откинулся на спинку стула и уставился на директора холодными черными глазами. Он не торопил, не расспрашивал, а только смотрел, чуть прищурившись, словно оценивая что-то.
— На дешевый авторитет бьют, склоку разводят…
— Курить будешь? — перебил его Волков.
Коробочкин машинально взял протянутую ему папироску, закурил и замолчал, облокотившись на спинку кровати. Спокойствие Волкова передавалось ему.
А Волков напряженно думал. На чью сторону ему стать? Раньше, когда в числе руководителей был Дятлов, все решалось значительно проще. Тогда фактически они с Федором Петровичем диктовали свою волю и Дятлову, и Нефедову, но теперь многое изменилось. Коммунисты сгруппировались около Анны Ильиничны, а вокруг него и Коробочкина начала обозначаться пустота. На кого можно рассчитывать? Степан Яковлевич щурился, покусывая ноготь большого пальца и напряженно думал. Шипунов, Катальская и, пожалуй, Дятлов… Мало, очень мало… Оставить Коробочкина одного, а самому прикинуться простачком, расплакаться, покаяться?
Нет, Волков не мог пожаловаться на свою память. Он прекрасно помнил свой первый губительный шаг в техникуме. Ведь это он уговорил Коробочкина натянуть оценку нескольким учащимся, так как они были физкультурниками? А не он ли во время приемных испытаний сам водил некоторых из них на экзамены, упрашивал преподавателей, намекал им на всевозможные осложнения, если именно эти товарищи не пройдут по конкурсу? Техникум пополнялся физкультурниками, но число отличников не увеличивалось.
Не будет, если прижмут его, молчать об этом Коробочкин, не будет…
— Я так думаю, Федор Петрович, — начал Волков, свертывая в трубку потухшую папироску. — Положение в техникуме, как мы с тобой уже и раньше говорили, выправлять будем, но кое-какие меры предосторожности принять надо… Ты спишь или слушаешь меня?
Коробочкин приподнял веки и кивнул головой.
— Если вскроется все, то как назовут наши с тобой промахи?
— Очковтирательством, — почти по слогам проговорил Федор Петрович.
— Точно, — от обычной почтительности Волкова не осталось и следа. С Коробочкиным сейчас разговаривал равный. — За это нам головы пообрывают… Давай подведем итоги. Что у нас плюс? Серегин — выпивает, Некрасов — молодой преподаватель, и у него могут быть ошибки… Анна Ильинична — разговор особый, — Степан Яковлевич словно размышлял вслух. — Прежде всего вобьем клин между ней и Некрасовым. Как? Думай… А если использовать твою жену? Дескать, он и сейчас преследует ее, жизни не дает… Да и на тебя наскакивает из чувства ревности… А Серегиным сам займусь. Подпоить его еще разок, а потом выгнать, как морально разложившегося!
Коробочкин оживился, заерзал на койке, но вдруг нахмурился.
— Если сам напоишь, то как потом выгонять? Язык не повернется…
— Ерунда на постном масле! — махнул рукой Волков. — Для такого дела и пятидесяти рублей не жалко, сам-то я не стану, а нужные люди у меня есть… А ты начинай ходить на уроки к Некрасову. Наковыряй ему замечаний по методике, и точка! Долбанем на педсовете раз, другой, а если он потом голос подаст — сразу осадим! На критику, мол, неправильно реагирует, личные счеты с директором сводит! Понял, Федор Петрович?
Коробочкин согласился. И уже на другой день Волков вызвал к себе в кабинет Шипунова и закрылся с ним. Примерно через час, улыбающийся и сияющий вышел из кабинета военрука Шипунов, а вечером в дверь квартиры Дятлова раздался стук. Дверь открыла Лидия Тимофеевна. В ее широко открытых глазах было искреннее удивление. Уж кого-кого, но только не Федора Алексеевича предполагала она увидеть у себя дома. Шипунов не дал ей опомниться, торопливо схватил и пожал ее необычно безвольную руку и проскользнул в квартиру, бросив на ходу:
— Сергей Григорьевич дома?
Дятлов, конечно, был дома. Он и раньше не был особым любителем бесцельного шатания по техникуму, а после памятного собрания превратился в настоящего домоседа. Дятлов лежал на полу, а на груди у него гордо восседал малыш. Сын заливисто хохотал и пытался своими рученками залезть в рот отца. Увидев Шипунова, Сергей Григорьевич смутился, осторожно повалил сынишку на пол,