(Не) достойная дракона. Академия Лоренхейта - Алена Шашкова

Я читаю первый вопрос и не верю своим глазам. Базовая теория магической защиты. Следующий — классификация артефактов по эпохам. Я пролистываю дальше.

Я зубрила это ночами, разбирала с Филисом, перечитывала в конспектах, написанных его каллиграфическим почерком. Неуловимое чувство уверенности начинает подниматься из самой глубины души. Я закрываю глаза на секунду, отсекая вчерашние образы, — и погружаюсь в ответы.

Пишу быстро, почти не задумываясь. Формулы, исторические даты, принципы плетений — все выстраивается в ясную, четкую картину. Я знаю. Я знаю все.

Внезапно тишину и поскрипывание перьев прерывает громкий влажный кашель. Лейсон, который сидит на три ряда дальше нас, хватается за горло и с шумом пытается вдохнуть. Он бледнеет, на его лбу проступают капли пота, а из носа течет алая струйка крови.

— Всем оставаться на месте! — командует Курт и практически мгновенно оказывается рядом с Лейсоном. — Зелье удачи, ректор, — отчитывается она и вместе с моим однокурсником исчезает.

Тишина, которая виснет в аудитории, вызывает холодный пот на спине.

— Как вы понимаете, для этого студента испытания завершены, — строго произносит Ферст. — Если кто-то еще пробовал то же зелье, я настоятельно советую самим прямо сейчас отправиться в лазарет.

С задних рядов поднимаются двое и выходят. Все остальные нервно переглядываются и с еще большим усилием начинают работать перьями.

Я смотрю на пустой стул Лейсона, а внутри все скручивается в ужасный узел, вызывающий тошноту. Насколько же он хотел пройти простым путем? Не кубок, так зелье… Но смысл? Обмануть всех? Но обманываешь же в первую очередь в этот момент сам себя!

Следующий этап — языки. Холливан говорил, что навык владения языком — один из ключевых для получения гранта. Но… это как раз именно то, к чему я точно не готова.

На наших столах появляются по три папки с испещренными разнообразными символами листами. Один лист — это слова с переводом. Нам дается около десяти минут, чтобы постараться их все запомнить. Потом эти листы исчезают и остаются только таблички, которые надо состыковать по принципу слово-перевод.

Я заглядываю в первую папку и понимаю, что не то что запомнить, я и прочитать-то это не смогу! А потом во мне словно что-то щелкает, и каждая буква приобретает другой, узнаваемый вид.

Ощущение, как у Джонса на занятиях, когда я долго смотрю на предмет, и он видится мне совсем другим. И здесь так же. Я очень легко запоминаю лист с подсказками, а потом расставляю таблички, полностью уверенная в результате.

С двумя другими папками оказывается все сложнее. Тот же «щелчок» не срабатывает. Однако я должна признать, что в этих случаях символы кажутся более привычными. Они похожи на наши буквы, и я более-менее угадываю необходимое. Ну или так хочу думать.

Я ухожу из аудитории одной из последних, потому что еще раз десять проверяю все свои ответы. Не потому, что надеюсь, что у меня выйдет что-то новое вспомнить, а просто потому, что тревожно.

— А вы сомневались, что достойны учиться в академии, — останавливает меня голос Холливана, когда я уже почти вышла.

Оказывается, он все еще остается в аудитории, просто делает это очень незаметно.

— Я просто решила постараться получить знания, пока меня не отчислили, — отвечаю я, чувствуя себя несколько неуютно: те, кто выходят позже, замечают, что мы с Холливаном разговариваем. Судачить будут.

— И правильно делаете, но… — он поднимается из-за стола и подходит чуть ближе. — Я бы скорее предположил, что вы себя недооцениваете.

— Иногда важнее не переоценить, — пожимаю плечами. — Прошу прощения, мне нужно идти.

Сбегаю так, как будто за мной гонится свора собак. Мне неуютно в его обществе, а еще больше неуютно от осознания того, что он устроил меня в академию как будто ни за что. Никак не могу избавиться от мысли, что я недостойна. Ни быть в академии, ни участвовать в этом гранте, ни заниматься индивидуально с Филисом.

Теперь-то я знаю, что он не только хороший ученик, но и прекрасный учитель. И если бы под его началами была не студентка с околонулевым потенциалом, а сильный маг… Мне даже сложно представить, каких высот он мог бы достичь.

— Ярика, ну наконец-то! Я думала, ты вообще оттуда не выйдешь! — мне навстречу кидается Тайра. — Как ты? Я совсем потерялась на этом северо-айкидонском наречии. У них же не буквы, а непонятные загогулины!

— Айкидонском? — переспрашиваю я.

— Да! Это единственный язык, который был абсолютно у всех, я спрашивала. Остальные менялись, а этот был к всех. Ну оно и понятно — нам же в Айкидонию ехать.

— Ну… да. Только ты говоришь об этом, как будто точно уверена, что пройдешь дальше.

Мы идем к столовой, где для участников испытаний организовали дополнительное время питания, потому как весь обед мы провели в круглой аудитории, скрипя перьями. В этот раз все студенты перемешаны, но почти все активно что-то обсуждают, возмущаются или, наоборот, радуются.

— А какая папка была с северо-айкидонским? — уточняю почему-то я, присаживаясь за один стол с Тайрой и еще парой незнакомых студентов.

— О! Ты тоже на нем полетела, да? Это была красная папка, — вступает в разговор брюнет с другого конца стола. — Там вообще было почти нереально. У нас, наверное, только с кафедры древних языков что-то там смогли сделать. И то потому, что наречие на древне-айкидонский похоже.

Красная. Я понимаю, что практически не обращала внимания на цвета папок, но… Я помню, что красная лежала сверху. С нее я начала. И это был единственный язык, который мне был понятен.

Мне это не нравится.

Сразу вспоминается гребень мамы в Хранилище артефактов, ее странный ответ и рассказ Филиса. Где-то под ложечкой появляется противное ощущение надвигающихся проблем. Еда больше не лезет, поэтому я ухожу подышать свежим осенним воздухом.

Я специально не ищу, но взгляд как будто намагниченный тут же прилипает к высокому, статному блондину, который, оперевшись спиной на стену, стоит недалеко от входа в столовую.

— Как твое испытание? — Филис отталкивается и принимает вертикальное положение.

— Хочешь узнать, не посрамила ли я своего учителя? — спрашиваю я.

— Хочу увидеть, что ты хотя бы немного начала верить в свои силы, — отвечает Адреас, подходя ближе.

— Какие силы? Ты же лучше всех знаешь границы моих возможностей,