Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

Эмма поправила Оливию на руках.

– С удовольствием, спасибо.

Миссис Пикеринг печально улыбнулась и повела их к двери.

Днем появился в продаже редкий воскресный выпуск «Ивнинг пост», всего четыре полосы. В нем сообщалось, что Британия находится в состоянии войны с Германией. Все публичные увеселения отменялись, дабы предотвратить скопление людей. Школы были закрыты до дальнейшего уведомления; более того, имелась и заметка об эвакуации.

Эмма так вцепилась в газету, что совершенно смяла страницу. Эвакуация начнется во вторник, подробности поступят утром в понедельник.

Как и обещалось, инструкции появились в газете уже на следующий день, а вместе с ними – зловещее сообщение: «Родители должны решить, желают ли они эвакуировать своих детей, сегодня».

Эмма уже не раз задумывалась о том, стоит ли отправить Оливию в эвакуацию. Однако порой перед человеком встает настолько невыносимый выбор, что, сколько ни думай, идеального решения не найдешь.

Оливию можно было отправить неизвестно куда, чтобы она жила неизвестно с кем неизвестно как долго. Альтернатива – оставить дочь рядом, в Ноттингеме, сознательно подвергая ее опасности.

Пришло время сделать выбор.

У Эммы была еще одна возможность уберечь Оливию от надвигающейся опасности: она могла отправить дочь в графство Честер, на ферму к родителям покойного мужа. Но стоило этой идее впервые прийти Эмме в голову, как она тут же ее отбросила.

Артур был единственным сыном, и он сделал все, чтобы сбежать подальше от суровых требований родителей и изнурительной работы на ферме. После его смерти Эмма с дочкой некоторое время жили у них и испытали не только холодный прием, но и постоянное равнодушие, даже осуждение, от которого так страдал всю жизнь в родном доме Артур.

Нет уж, пусть лучше Оливия едет в компании с одноклассниками, чем отправится к бабушке с дедушкой, которые так и не потрудились наладить отношения со своей единственной внучкой.

Но что, если оставить Оливию рядом с собой, в Ноттингеме…

Эта мысль сулила утешение. Эмма ухватилась за нее, и вскоре тепло сонной дочки под боком совершенно ее убаюкало.

В ночи раздался резкий вой сирены, вырвав Эмму из глубин сна. Сердце бешено заколотилось. Воздушная тревога.

Сейчас на них полетят бомбы.

Так же, как в Польше.

С губ Эммы сорвался нечленораздельный, звериный крик. В жилах бушевал адреналин. В темноте она нащупала Оливию и понесла ее к дверям, не заметив, что прихватила и угол одеяла.

– Мама! Куда? – закричала Оливия, каким-то хриплым, не своим голосом.

Страх. Волосы на руках Эммы встали дыбом.

– Нам надо срочно спуститься в угольный подвал. – Ей казалось, она говорит спокойно, но в голосе появилась нотка истерики.

Сколько у них времени до начала бомбардировки?

Требования соблюдать светомаскировку уже были в силе. Не теряя времени на поиски выключателя, она распахнула дверь спальни.

Вместе они, спотыкаясь, поспешили к входной двери, волоча за собой одеяло.

Адский пронзительный вой подгонял – скорее, скорее, скорее. Они вылетели из квартиры и бегом, едва не оступаясь, устремились вниз по лестнице.

Когда они добрались до первого этажа, миссис Пикеринг уже отперла дверь в убежище и тоже поторапливала их, размахивая руками:

– Давайте, давайте же.

Посреди тесного помещения в латунном подсвечнике мерцала свеча. У боковой стены примостилась коробка, надписанная аккуратным почерком миссис Пикеринг: «Бомбоубежище. Угощения». Табби с интересом обнюхивал картон. Конечно, это была своего рода шутка, но ведь раз уж ты оказался взаперти в угольном подвале, логично побаловать себя парой ирисок или пакетиком чипсов.

Когда лакомства собирали, Оливия была в восторге от этой перспективы. Теперь она даже не смотрела в сторону коробки. Вместо этого она цеплялась за Эмму, дрожа с головы до ног. Эмма натянула одеяло на них обеих, надеясь поделиться с дочерью теплом своего тела.

Внутри крошечного закутка не было ни окон, ни часов.

Сирена умолкла, и комнату наполнила зловещая, гнетущая тишина.

Тревога по капле просачивалась в душу, словно ледяная вода струйкой бежала по спине. Эмма подавила дрожь и нервно рассмеялась.

– Я даже не знаю, который час.

– Два тридцать утра, – ответила миссис Пикеринг. – По крайней мере, во столько сработала сирена.

Оливия всхлипнула и теснее прижалась к Эмме.

– Где же мистер Сандерсон? – с раздражением спросила миссис Пикеринг, глядя вверх, словно могла видеть сквозь перекрытия. – Если начнут сыпаться бомбы…

– Чего не случится, – поспешно вставила Эмма.

Миссис Пикеринг захлопала ресницами, сообразив, что чуть не ляпнула при Оливии.

– Вы правы. Ничего страшного не случится. А пока пойду и сама приведу его сюда.

Фыркнув, она извлекла из коробки запасную свечу и вышла из комнаты.

– Будьте осторожны, – напомнила Эмма.

Миссис Пикеринг хмыкнула.

– Если я умру, то стану привидением и буду повсюду его преследовать. Нечего было доводить меня до такой дурацкой смерти!

Дверь захлопнулась, и Оливия слегка отстранилась, чтобы посмотреть на Эмму. В свете свечи во взгляде ее огромных глаз читался испуг.

– Мы умрем?

– Конечно нет. – Но, не успев договорить, Эмма задалась вопросом: сколько польских матерей обещали то же самое своим детям?

Эти жалкие обещания, внезапно осознала она, были ложью. И неважно, сколь благими были намерения.

Мысль о бомбежке напомнила ей, насколько они уязвимы в подвале. Да, помещение без окон могло бы защитить их от осколков стекла или острых обломков при взрыве, но, если случится прямое попадание, дом будет уничтожен. Вся конструкция сложится внутрь и рухнет.

Прямо на них.

Сердце забилось где-то в области горла.

– Если мы умрем, – тихо сказала Оливия, – мы сможем быть с папой. – Ее слова застали Эмму врасплох. Оливия никогда не говорила об Артуре.

– Мы не умрем. – Эмма крепче обняла дочь, чтобы голова девочки покоилась у нее на груди. – Попробуй уснуть. Кто знает, сколько мы здесь просидим.

Оливия так и не уснула, но успокоилась, глядя вокруг себя несколько отстраненным взглядом. Эмма не переставала поглаживать ее по спине, напрягая слух – не раздастся ли низкий гул вражеского бомбардировщика, предвещающий взрыв.

Тишина ощущалась каждой клеточкой напряженного в страхе и ожидании тела.

Сколько еще ждать?

Дверь распахнулась, и вошла миссис Пикеринг, а следом за ней Табби. Его хвост не вилял, а мелко подрагивал; пес чутко улавливал нервозность, которой был пронизан спертый воздух убежища.

– Мистер Сандерсон не хочет идти, упрямый старый болван! – Миссис Пикеринг пренебрежительно махнула рукой. – Я не собираюсь больше рисковать ради него жизнью.

– Почему он отказывается? – спросила Эмма.