Клуб влюбленных в книги - Маделин Мартин

– Кто его знает? Вечно сам по себе, только знай бормочет о чем-то.

Оливия на коленях у Эммы начала расслабляться.

– Вы что-нибудь о нем знаете? – продолжила расспросы Эмма. Болтовня с миссис Пикеринг ее немного отвлекала.

– Да не особо. – Миссис Пикеринг устроилась на полу рядом с Эммой, а Табби примостился между ними. – Все, что мне известно, так это что он поселился тут, как только дом построили. Я унаследовала его вместе с кирпичами и известкой, он такая же часть здания, как железная ограда вдоль фасада. Кто я такая, чтобы его выгонять?

Она сделала паузу и улыбнулась Оливии, которая обмякла на груди Эммы в изнуренном сне. Табби между ними тоже спал, слегка похрапывая.

– Думаю, для этих двоих было слишком много волнений.

– Так лучше, – ответила Эмма. – Я знаю, что она старается держаться молодцом, но она в панике.

– А вы? – негромко спросила миссис Пикеринг.

От жесткого земляного пола, на котором сидела Эмма, тянуло холодом; побелка была запачкана угольной пылью. Она представила, каково это, когда падают бомбы, – вероятность, которая все еще может стать реальностью, пока не прозвучит отбой воздушной тревоги, возвещающий безопасность.

По ее коже пробежал холодок.

– Я все еще в ужасе, – медленно ответила Эмма, – от мысли, что подобное тому, что произошло в Польше, может случиться и здесь.

Миссис Пикеринг не стала ее разубеждать, а просто кивнула.

– Вполне возможно. По крайней мере, Оливия будет в безопасности, если вы ее эвакуируете. – Она пристально посмотрела на Эмму. – Вы ведь решили ее отправить?

Не отвечая, Эмма опустила глаза на дочь. Как бы ни было тяжело, она понимала, что решение принято. Решающим фактором стала реакция дочери на сигнал воздушной тревоги.

Оливии придется уехать.

Следующий день принес много важной информации. Во-первых, в газетах сообщили, что сирену воздушной тревоги в Ноттингеме включили из предосторожности из-за неопознанного самолета, который оказался британским.

Во-вторых, к ним домой зашла учительница Оливии. Она принесла две бирки на шнурках: одну для багажа, другую – для самой девочки, с именем и прочими деталями, и инструкцию по предстоящей эвакуации. Зная, что на следующее утро Оливия уедет, Эмма даже не пыталась уснуть. Не надеясь хоть немного отдохнуть, она всю ночь смотрела на лицо дочери в мерцающем свете свечи.

Когда успел ее круглый, как у младенца, нос-кнопка слегка заостриться? Теперь она стала больше похожа на Эмму. А вот нижняя губа, наоборот, капризно припухла, совсем как у Артура. Пытаясь добиться своего, она умела выпятить ее еще больше. Справедливости ради надо признать, пользовалась она этим нечасто.

В этом отношении Эмме повезло. Оливия была послушна, улыбчива и готова дарить свою привязанность. Это делало ее привлекательной и в то же время очень уязвимой. Последнее приводило Эмму в ужас, учитывая, что скоро дочь должна была поселиться у посторонних людей.

К утру Эмма совершенно измучилась. Предстоящее расставание казалось непосильной задачей; в голове царил туман. Пора было будить Оливию. Она лишь нежно коснулась плеча дочери, но девочка вздрогнула и немедленно открыла глаза. Поймав взгляд матери, она спросила:

– Уже пора?

Эмма кивнула, и тут же увидела, как Оливия напряглась. Она, несомненно, тревожилась, но послушно приступила к утренним делам: надела джемпер и юбку, приготовленные с вечера, и, вооружившись щеткой, принялась расчесывать непослушные волны волос.

Роль матери включала в себя массу малоприятных обязанностей: приходилось порой наказывать за проступки, говорить «нет», когда отчаянно хотелось сказать «да», заставлять Оливию делать уроки, пусть даже со слезами, и не однажды заменять ей отца. Но все это ни в какое сравнение не шло с приготовлениями к отъезду дочери на неопределенный срок. Ничего более трудного и болезненного в роли матери Эмма не переживала.

Им оставалось ничтожно мало времени вместе, и это время промелькнуло в суматохе последних сборов. Эмма приготовила в отдельной сумке два небольших перекуса: бутерброды с маслом и джемом, несколько конфет и остатки картофельной запеканки с мясом – ее Оливия особенно любила. Жидкости брать с собой не разрешалось. Наверняка в пути детям предоставят питье.

Из денег, вырученных от продажи первого издания «Приключений Алисы в Стране чудес», Эмма выделила два фунта – максимально разрешенную для детей сумму. Для их бюджета это были колоссальные деньги[3]. Однако что бы ни случилось с Оливией, деньги всегда помогут. Так уж устроен мир!

Эмма заплела дочери две косички, чтобы укротить буйные кудри, затем поставила перед Оливией чемодан, некогда принадлежавший Артуру. Самое необходимое было аккуратно упаковано: несколько смен одежды, щетка и даже карандаши, бумага и конверты с марками, надписанные, чтобы сразу по прибытии Оливия могла сообщить Эмме, где она находится. Как страшно отправлять дочь неизвестно куда!

– Донесешь сама?

Оливия подняла чемодан; хорошо, что для своего возраста она была довольно рослой.

– Да.

– Противогаз. – Эмма схватила коробку с латунного крючка у двери.

Неужели всего два дня назад они потешались над грубыми звуками, которые издавали резиновые маски? Драгоценное мгновение, полное беззаботного смеха, казалось далеким прошлым.

Оливия ждала у двери в ярко начищенных кожаных туфлях. К счастью, жалованье за работу в библиотеке позволило Эмме приобрести для Оливии новую прочную обувь, иначе пришлось бы ей отправляться в деревню в хлипких парусиновых тапках на резиновой подошве.

В универсальном магазине «Вулвортс», куда они зашли за новыми туфлями, внимание Оливии привлек красный вязаный джемпер; она даже остановилась, чтобы на него полюбоваться. Очень красивый и очень дорогой. Оливия никогда не просила того, что, как она знала, они не могли себе позволить. Сейчас Эмма жалела, что не купила его.

От слез щипало в глазах. Дело не в джемпере, конечно. Эмме хотелось разрыдаться от боли расставания.

Все было собрано, оставалось принять неизбежное. Эмме было легче, пока она хоть чем-то могла занять руки и разум, пусть приходилось помнить о дюжине дел сразу, чем в бездействии застыть от невыразимой душевной боли.

– Ну, тогда нам пора, – неловко объявила она.

Оливия кивнула. Глаза у нее подозрительно блестели и на бледном лице казались особенно большими. Она не сразу вышла из квартиры, но остановилась на пороге и медленно, методично оглядела комнату, примечая каждую мелочь, словно осматривала свой мир в последний раз.

– Ты вернешься, – вполголоса сказала Эмма. Похоже, ей самой это напоминание было необходимо не меньше, чем дочери. Тем не менее она терпеливо ждала.

Наконец Оливия удовлетворенно кивнула, расправила плечи и вышла из квартиры с решимостью солдата, идущего в бой, но за внешней храбростью скрывались страх и боль. В каком-то смысле она и была солдатом, воином – такова нелегкая