Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Луиза пересекла широкий зал, где толпились придворные в ожидании королевской аудиенции. Она выбрала платье из рубиново-красной тафты, переливы которого впитывали в себя, казалось, весь свет интерьера. Права была Мадлен, настоявшая на столь дерзком решении. В окружении мрачных одеяний наваррского двора Луиза сверкала, подобно драгоценному камню на черном бархате. Этот контраст был особенно заметен рядом с Жанной д’Альбре, у которой даже корсаж смотрелся отталкивающе постно.

Дождавшись своей очереди, фрейлина направилась к суверенам. За ней семенила Мадлен с двумя шкатулками в руках.

Королева Жанна д’Альбре, одетая в платье с узким воротником-фрезой, восседала на троне чуть впереди своего супруга, напоминая всем, что именно она – истинная правительница Наварры. При матери находился юный Анри, с любопытством разглядывавший незнакомку; блеск его глаз плохо сочетался с диктуемой протоколом важной позой.

Король Наварры тоже беззастенчиво разглядывал фигуру Луизы. Это был уже не тот фальшивый принц, которого она помнила по французскому двору. Здесь, в своих владениях, он вел себя уверенно. Его обожженное солнцем, обветренное лицо лучше всяких слов говорило о военных кампаниях в горах, об охотничьих вылазках в дикие леса. У него были широкие ладони, совсем не похожие на обтянутые перчатками изнеженные ручки его придворных.

– Ваше величество, – заговорила Луиза после глубокого реверанса, – ее величество королева-мать Екатерина Медичи передает вам через меня заверения в своей нерасторжимой дружбе.

Жанна д’Альбре слегка наклонила голову, обрамленную фрезой.

– Ее величество оказала мне честь, повелев вручить вам этот подарок в знак своего особенного почтения, – продолжила Луиза, передавая ей первую шкатулку.

В шкатулке лежало уникальное издание Псалмов Давида – перевод с древнееврейского, положенный на стихи Клеманом Маро, в переплете из левантийского сафьяна с изысканным золотым орнаментом. Так Екатерина сделала шахматный ход, надеясь подписать мир с протестантами. Жанна с едва заметной улыбкой осмотрела бесценную книгу.

– Мадемуазель де Лаберодьер, ваше прибытие к нашему скромному наваррскому двору делает нам честь, равно как и переданный вами дар. Псалмы Давида – особенно ценимое нами сокровище, ибо они обращаются к душе напрямую, без помех, чинимых людским толкованием. Непременно заверьте ее величество, что эти псалмы займут почетное место на нашем личном аналое и что при всяком взгляде на них мы будем вспоминать о ее дальновидности, проявленной к обиталищу истинной веры.

Мимо внимания Луизы не прошла двусмысленность этой фразы. Настал момент обратиться к Антуану де Бурбону. Вторая шкатулка, размером уступавшая первой, была инкрустирована лазуритом.

– Надеюсь, вас порадует предназначенный вам дар, государь.

Король открыл шкатулку и тоже не удержался от мимолетной улыбки. Внутри лежал охотничий кинжал флорентийской работы с прекрасной рукояткой из слоновой кости в виде Дианы-охотницы. Казалось, обнаженная богиня сейчас оживет. Луиза сама подсказала Екатерине подарить его королю, польстив как его охотничьему инстинкту, так и мужскому естеству.

Судя по выражению лица короля, он оценил намек на Диану де Пуатье, фаворитку покойного Генриха II, предпочитавшую, чтобы ее изображали нагой. Ее совершенное владение искусством любви оставалось загадкой для всех дворов Европы. Прежде чем перейти в свиту королевы, Луиза была фрейлиной Дианы, что ни для кого не составляло тайны.

– Великолепная вещица! – пробормотал король, гладя грубыми пальцами рукоятку кинжала.

Их взгляды на мгновение встретились.

Луиза уловила также дрожь недовольства, пробежавшую по телу королевы Наварры. При этом дворе, где даже статуи стыдливо опускали глаза, языческая чувственность кинжала выглядела дерзкой непристойностью.

Заря осыпала сад бликами серебристого света, превращая капли росы на листьях шалфея в драгоценные жемчужины. Мадлен встала очень рано, потому что знала, что в этот час служанки наваррской королевы собираются для утренней уборки урожая. Одетая в простое шерстяное платье, она без труда растворилась в этом мире, где больше всего ценилась умеренность.

Здешние цветники уступали Лувру в роскоши: в них строгими рядами были высажены растения, ценимые не столько за красоту, сколько за пользу. Воздух был насыщен ароматами мяты и розмарина, напоминавшими Мадлен запахи отваров, которые готовила ее мать.

Гувернантка с узловатыми руками посмотрела на нее с удивлением.

– Для парижанки ты ранняя пташка, – произнесла она гортанно: звук «р» выходил у нее, как стук камешков, катящихся в сильный дождь вниз по горному склону.

– Моя госпожа еще не поднялась. Хотите, я вам помогу?

Та, пожав плечами, отдала ей плетеную корзину.

– Мы вышли собирать майоран, он уже созрел. Сможешь его отличить?

Мадлен утвердительно кивнула.

Девушка, раскрасневшаяся от горной утренней прохлады, поманила их за собой.

– Та еще, должно быть, работенка – прислуживать французской придворной даме! – заговорила она, опускаясь на колени перед майораном. – Твоя госпожа кружит всем головы.

Мадлен молча улыбнулась, срывая пахучие стебельки. Опыт подсказывал ей, что молчание чаще благоприятствует откровениям, чем расспросы.

– Король так и поедает ее глазами, – сказала другая служанка. – Вчера за ужином он даже забыл про еду.

– А уж как на него смотрела при этом наша королева! – подхватила гувернантка.

– Обычное дело, – бросила служанка. – Могла бы уже привыкнуть. Помните дочь трубадура прошлым летом?

– А пастушки, с которыми он тайком встречается! – воскликнула третья.

– Ну, охота в горах – святое дело! – усмехнулась самая юная из всех.

– Такой он у вас волокита? – нарушила свое молчание Мадлен.

– Лучше нашей королеве не обращать на это внимания, скоро он перебесится, как все прочие, – сказала гувернантка, с трудом выпрямляя натруженную спину. – Не иначе, Всевышний испытывает на прочность нашу веру.

Мадлен стала рассматривать свои ладони, испачканные майораном в миндально-зеленый цвет. Как же ей хотелось признаться этим женщинам, что она втайне верует так же, как они! С ними она чувствовала себя самой собой, не то что при дворе, остававшемся для нее враждебной территорией. Но она поспешила прогнать эту опасную мысль. Ее долгом была преданность Луизе и всему эскадрону, спасшему ее в Венеции. Гувернантка, как будто угадывая ее мысли, глянула на нее искоса.

– Хватит болтать, за работу! – скомандовала она.

Все прикусили языки.

– Если я правильно поняла, прежде чем я вернусь в Париж, моя госпожа должна так его заездить, чтобы он уподобился пустому бурдюку из-под вина! – рискнула сказать Мадлен.

Все служанки уставились на нее, не веря своим ушам. Спасением стал смех гувернантки, подавшей пример остальным. Мадлен внутренне перевела дух.

Вопреки советам своей матушки, Клодина никак не могла проникнуться приязнью к мужу. Кроме всего прочего, этому препятствовала его гадкая привычка поднимать на нее руку в тиши брачного алькова. Сейчас он спускался по лестнице,