Константинопольский невольник - Мюриель Романа

На каждом повороте тропы Мадлен старалась превратиться в невидимку. Она даже сорвала на всякий случай несколько лекарственных растений, чтобы иметь оправдание, если ее спросят, каким ветром ее занесло в горы. Со временем тропа стала шире и привела ее на площадку, откуда открывались виды и на вершины Пиренеев, и на лежащую далеко внизу долину. Она увидела издали, как король слезает с коня и подходит к поджидающей его неясной тени – не к пастушке и не к любовнице, а к мужчине в нарочито неприметном одеянии.

Привязав свою лошадь к чахлой сосенке, Мадлен запрыгала по камням, чтобы осторожно подобраться к ним поближе, напрягая при этом слух и ловя обрывки разговора. Потом она долго сидела скрюченная, с затекшими ногами, но не осмеливалась шевельнуться, чтобы не быть замеченной. Внезапно плащ незнакомца задрало ветром, и она увидела на рукоятке его кинжала льва, эмблему Англии.

Англичанин!

У Мадлен кровь застыла в жилах. Англичане были союзниками гугенотов. Ей захотелось кричать от радости, но она быстро пришла в себя. Если это простая дипломатическая встреча, то почему не принять собеседника у себя в замке, со всеми положенными его рангу почестями? Напрашивался один-единственный ответ: этот человек – не посол, а шпион! И эта встреча не имеет никакого отношения к официальной дипломатии.

Год назад в Амбуазе король Наварры вместе с англичанами принял участие в заговоре, цель которого состояла в похищении французского короля. Его зачинщиком был Монтгомери, и он же оказался единственным, кому удалось сбежать. Что они замышляют? Новый заговор против французской короны? Альянс против Екатерины Медичи?

Пока эти двое стояли спиной к Мадлен, указывая жестами на испанскую границу, она сумела отползти на коленках, отталкиваясь руками, в сосновую рощу, где можно было выпрямиться, не боясь быть замеченной. Отряхнув юбку, она глянула напоследок на двоих мужчин, погруженных в беседу, села на свою лошадку и стала спускаться по горной тропе обратно в замок, не зная, что думать.

Так или иначе, Луиза должна была узнать о том, что она подсмотрела. И поскорее.

Услышав первый далекий выстрел, Клодина подошла к окну. Ее муж, едва поправившись, первым делом отправился на охоту. При своем возрасте и подагре он с трудом двигался и страдал отечностью ног. Хорошо себя чувствовал он лишь в седле, если только лошадь не падала под его тяжестью.

Клодина задернула шторы, и комната погрузилась в темноту, которую не могли рассеять две тусклые свечи.

На столе лежал прозрачный камень с голубыми прожилками. Эта диковина, привезенная ею из Венеции, могла пробуждать забытые воспоминания. Во всяком случае, так утверждали пергаменты, унесенные ею из логова венецианского колдуна. Сейчас ей не терпелось проверить, правда ли то, что в них написано. Она позвала свою мать.

Мадам де Клермон неожиданно нагрянула к дочери накануне. Вот та и решила воспользоваться удобным случаем: испытать на родной матери свой оккультный эликсир и раскрыть, наконец, тайну своего рождения. Кем был ее отец – аристократом или простым дубильщиком? Она сомневалась, что готова услышать правду, но отступать было уже поздно.

– Взгляни, доченька, чепчик для твоего дитя почти готов!

– Сами знаете, матушка, время для этого еще не наступило.

– Это поможет ему наступить. Вы уже два года женаты, позволь мне хотя бы немного тревожиться. Поневоле задумываешься, достаточно ли вы стараетесь.

Клодина вздохнула.

– Отложите свое вязание, взгляните лучше на этот камень. Как он красив при таком освещении! Подойдите ближе, прошу вас.

Мадам де Клермон с улыбкой подчинилась.

– Ближе! – попросила Клодина ласковым голосом.

– Ты с детства любопытна, – нежно проворковала ее матушка.

Удобно усевшись в широкое кресло, приготовленное для нее Клодиной, заинтригованная мадам де Клермон уставилась на камень. Казалось, его прожилки пульсируют, как сосуды под человеческой кожей. В комнате было оглушительно тихо. Постепенно у матери замедлилось дыхание, черты ее лица разгладились, как у спящей. Клодина накрыла ей ноги овчиной, и та стала поглаживать ее, как гладят домашнего любимца.

– Помнишь, как в детстве ты любила играть с утятами? Особенно с одним, у него переливались перышки! А мы взяли и зажарили его, чтобы ты не привязывалась ни к птицам, ни к зверям, ни к людям.

Клодина так вцепилась пальцами в подлокотники своего кресла, что побелели костяшки пальцев. Она-то считала свою мать колдуньей, видя в детстве, как исчезает вокруг все, что она любила!

От воспоминания о любимом утенке у нее заледенела кровь. Сама она преподнесла такой же жестокий урок маленькой Марии Стюарт: велела подать той ее ручных оленят зажаренными – под тем предлогом, что благодаря этому королева не опечалится, видя, как они растут.

– В детстве у тебя было слишком бурное воображение. Ты думала, что стоит произнести слово «дракон» – и чудище предстанет перед нами во плоти. Зато это заставляло тебя избегать многих нехороших слов.

Мать сама внушила ей это суеверие. Из-за этого Клодина до дрожи боялась говорить и предпочитала писать.

Волшебство эликсира, конечно, действовало и развязывало язык матери, но молодая женщина предпочла бы не обнаруживать кое-какие истины.

– А теперь расскажи мне о моем отце.

В ответ мадам де Клермон заговорила громко и монотонно, не отрывая бессмысленный завороженный взгляд от загадочного камня.

– Той ночью – а я помню ее поминутно – было холодно, и мы знали, что вечером в нашем замке остановится ночевать знатный кортеж. Все было готово: достойное короля угощение, шуты, жонглеры. Мне так не терпелось принять высокого гостя!

Клодина затаила дыхание.

– Этот человек привык, чтобы ему повиновались. Ему на глаза попалась я, и…

Глаза матери раскрылись шире, как будто перед ней предстал ее былой возлюбленный, лицо озарила улыбка.

– Просто взгляд, но в нем было столько властности, столько силы… У меня остановилось сердце, и я поняла, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. Этот человек остановил свой выбор на мне, я стала его избранницей – его, превосходившего любого смертного. А сам он был избранником Бога.

Бога? Неужто ее отец был епископом или, того хуже, кардиналом?

Теперь сердце Клодины превратилось в тяжелый молот, медленно, в ритме вспышек внутри камня опускавшийся на раскаленную наковальню.

– Меня страшила эта честь, отвергнуть которую было выше моих сил.