Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Клодина смущенно ерзала в кресле. Она не хотела, чтобы мать погружалась в такие подробности. Кем был тот недолгий возлюбленный ее матери – вот и все, что ее сейчас занимало.

– Позднее я поняла, что во мне растешь ты и что его краткое появление в моей, в нашей жизни было даром свыше. Нам с твоим отцом никак не удавалось завести ребенка, и это стало для нас благословением. Господин де Клермон боготворил тебя больше, чем свое родное дитя.

При этих ее словах Клодина напряглась: в ней всегда жила память об отцовском воспитании ремнем.

– Мы с твоим отцом никогда больше не говорили об этом, – заключила мадам де Клермон, складывая руки на груди.

Клодина подалась вперед. Долгожданный момент настал.

– Кто это был, матушка? Как его звали?

Мать задохнулась, как будто ей в лицо плеснули водой, захлопала глазами, потом впилась в дочь испуганным взглядом и сердито сбросила на пол овчину.

– Признайся, ты все это подстроила?

– Скажи мне правду, умоляю! – воскликнула Клодина не своим голосом.

– Ты никогда не должна была… – только и проговорила мадам де Клермон, выходя.

Отныне эта тайна осталась единственным, что еще связывало мать и дочь.

– Опора на каблук, поворот бедром, как циркулем землемера, описывающим полную дугу. Ваш соперник увидит только вспышку.

Монтгомери нелегко было повторять движения Сервантеса, чей клинок чертил в воздухе четкие и при этом невидимые фигуры. Испанец, обыкновенно слабосильный, обретал поразительную живость, когда превращался, как сейчас, в учителя фехтования.

– Мои поздравления, – выдавил граф, получив от наставника удар деревянной шпагой по плечу. – У кого вы почерпнули эту премудрость, не у берберских ли пиратов?

Друзья тренировались на крыше своей тюрьмы на шпагах из ветвей оливы. Вдали мерцали под луной воды Босфора, лунная дорожка казалась дорогой к свободе, о которой им оставалось только мечтать. Воздух еще хранил тепло после дневного пекла, насыщенный ароматами турецкой кухни, щекочущими обоняние.

Монтгомери наступал, Сервантес продуманно пятился.

– Вы очень добры. – Испанец поклонился. – Пять лет плена – это много, хватало времени и для раздумий, и для упражнений. Эту технику изобрел мой соотечественник дон Карранца, опиравшийся на математические теории древнегреческих ученых.

– Что такого интересного придумали эти изнеженные красавцы в тогах?

– Вам знакомы теоремы Пифагора и Талеса, арифметика и геометрия? Дону Карранце пришла мысль применить их гипотезы в искусстве фехтования. Он назвал свою науку «дестреза».

Во взгляде Монтгомери читалось сомнение.

– Какова связь между этими дисциплинами?

Сервантес нарисовал носком сапога на песке круг и пересекающиеся в его центре линии.

– В фехтовании важны не только мышцы и инстинкт, друг мой, это точная наука.

Монтгомери слушал испанца просто из вежливости, ничуть не намереваясь применять на деле сомнительные теории древних мыслителей. Сервантес, напротив, безмерно их почитал, если судить по тому воодушевлению, с которым он разглагольствовал о задачах и их решении, пока чертил кончиком своей «шпаги» схему за схемой.

– Что и требовалось доказать. Полюбуйтесь, это же ясно, как день!

– Воистину! – уступил ему Монтгомери.

– Благодаря этой системе круговых движений правой рукой вы возводите вокруг себя невидимую крепость – и ваш противник теряет силы, силясь до вас дотянуться. Ну же, защищайтесь!

Доказывая свою правоту, Сервантес пустился в пляс, так изящно действуя худыми руками и ногами, что у Монтгомери укрепилось впечатление, что это не поединок, а балетный номер. Но, вопреки стараниям графа одержать верх, истощенный в неволе испанец закончил свое выступление грациозным пируэтом – и кончик его деревянного оружия уперся в грудь Монтгомери именно там, где билось сердце.

Габриэль объяснил свою недостаточную бдительность гипнотическим свойством танца, исполненного испанцем. Не мог же этот бедняга с искалеченной рукой превзойти его в фехтовании!

– Начнем сначала, я был не готов.

Сервантес отступил, с улыбкой подкрутив ус.

– Не возражаю. В этот раз попробуем справа. Только не по касательной, иначе ничему не научитесь, – добавил он, довольный собой. – Защищайтесь!

С того утра дня не проходило без нового урока. Перед самым рассветом они поднимались на крышу и там без помех тренировались, пока им в глаза не начинали бить первые лучи солнца, отраженные от куполов Святой Софии.

Сначала Монтгомери щадил Сервантеса из-за его увечной руки, но быстро понял, что эта фора излишня и что идальго готов наказать его за нее. Фехтуя, он умудрялся восторгаться далеким отражением луны на морской глади и белизной домиков, спускающихся по склону к порту. Стили соперников были противоположными: на стороне Монтгомери были натиск, рост и скорость, Сервантес же, тонкий, как его клинок, порхал, привставая на цыпочках, чтобы лучше вертеться. Его оборонительная техника сводила с ума. Граф, не привыкший к такому ведению боя, вынужден был признать, что ему достался достойный противник.

Солнце ласкало только что подстриженные цветники в парке Лувра, где распускались первые бутоны роз. Изабо, беззаботно прогуливаясь, рассеянно слушала рассказы Брантома о приключениях в Шотландии. Из головы у нее не выходило послание принца де Конде. Не успев прочесть записку, она спрятала ее в свою сумочку на поясе.

– Тут-то ее величество Мария Стюарт, – продолжал гасконец с обычной своей полуулыбочкой, – и шепнула мне, что у шотландцев своеобразная манера…

Он внезапно умолк. Изабо, оторванная от своих мыслей, проследила за его взглядом. На повороте аллеи появился Флоримон, лицо которого, обычно такое нежное, сейчас было искажено яростью. Таким Изабо его еще не видела.

Молодой человек, размахивая каким-то конвертом и скрипя сапогами по мелкому гравию, нагнал их решительным шагом.

– Что это, мадам? Любовная записка от мужчины? – спросил он холодным обвинительным тоном.

Она узнала то, что он сжимал дрожащей от гнева рукой, – письмо принца.

– О чем вы говорите, сударь?

– Не вздумайте отпираться, я видел, как вы это обронили.

Она лихорадочно пыталась найти выход из положения – так, чтобы не проговориться о поручении королевы и в то же время не погубить свои отношения с Флоримоном. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни слова.

– Ваше молчание свидетельствует не в вашу пользу! Отвечайте. Как имя автора этого послания?

Неподалеку журчал фонтан, словно насмехаясь над его отчаянием. Брантом счел нужным вмешаться.

– Сударь, – заговорил он твердым голосом,