Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Флоримон в сомнении вскинул бровь, Изабо затаила дыхание. Проходивший неподалеку паж с любопытством загляделся на них и чуть не ударился лбом о стойку оплетенной побегами садовой арки.

– Это письмо принадлежит вам, месье де Брантом? – недоверчиво спросил он.

– Именно так, – заверил его гасконец. – Оно написано мной собственноручно и не должно было попасть к вам.

Изабо восхищенно смотрела на Брантома, он лгал так убедительно, что оставалось только развести руками. Сейчас она была готова упасть к нему в объятия.

– Я склонен доверять своим глазам, монсеньор, – возразил Флоримон ледяным тоном.

– Тем не менее вы ошибаетесь.

– Если оно и правда принадлежит вам, то извольте ответить, кому оно адресовано.

– Я утратил бы все благородство, если бы раскрыл вам это, – последовал ответ, сопровождаемый снисходительной улыбкой.

– Вы смеетесь надо мной, месье!

– Что вы сказали? – Брантом нахмурил лоб.

Изабо увидела, как рука Флоримона стискивает рукоять шпаги. Ей был знаком этот его взгляд, это сочетание ревности и гордыни, ведшее к единственному исходу. Он театральным жестом сдернул с руки перчатку и бросил ее к ногам Брантома вместе с письмом. Перчатка бурой кожи упала на белые камни, похожая на пятно крови на белоснежной простыне.

– Жду вас на рассвете на поляне за церковью Сен-Жермен, – молвил непреклонный влюбленный.

– О, небо, нет, Флоримон! – в ужасе воскликнула Изабо.

– На шпагах, до смерти!

– Спокойствие, молодой человек, до первой крови – и довольно.

– Почему вы отказываетесь сразиться не на жизнь, а на смерть? Боитесь оставить сирот, даже не зачав их?

– Вы забываете о бастардах, о чьем существовании мне даже неизвестно.

– Итак, завтра на рассвете, без опозданий.

– Не сомневайтесь, я буду на месте, прежде чем солнце выйдет из-за крыш.

Услышав это, Флоримон низко поклонился Изабо:

– Мадам. – И он решительно зашагал прочь.

Девушка повернулась к Брантому, нагнувшемуся за письмом.

– Умоляю, пощадите его!

– Польщен, что вы приписываете мне такую одаренность, но что, если лежать простертым на траве останусь я, а не он?

– Простите меня. Но тогда королева-мать будет благодарна вам за самопожертвование.

– Вы могли бы сами принести мне благодарность вместо нее. – И он подал ей письмо. – Полагаю, это ваше.

Она схватила письмо и в волнении развернула его.

Монтгомери поперхнулся и надолго закашлялся. После многих недель неволи он утратил привычку к спиртному, но это утро не было похоже на остальные. Стражники подали им по чарке вина.

Сервантес похлопал его по спине.

– Скажу честно, Дюси, я буду по вам скучать.

– Не решаюсь ответить вам теми же словами, Мигель, но вы легко представите себе мои чувства.

– Обнимемся! – предложил Сервантес и протянул ему руку.

Монтгомери пожал ее. Их объятия были искренними. Вдруг он почувствовал в ладони какой-то предмет и, опустив взгляд, узнал испанский экю.

– Не отказывайтесь, примите этот прощальный подарок. Я берег его с первого дня как талисман, он хранил меня в худшие моменты. Пять лет я с ним не расставался. Но теперь он нужнее вам, чем мне. Только не доверяйте тем, кто на него позарится. Эти люди ведут сладкие речи, но в сердце у них одна лишь злоба. Не сомневайтесь, я сделаю все, что в моей власти, чтобы добыть для вас свободу.

Граф покачал головой.

– Не надо рисковать, Мигель. Ключом к моей свободе располагаю я один. Благодаря всему тому, что я узнал от вас об этих варварах, я сбегу от них еще до того, как ваш корабль пристанет к испанскому берегу.

Сервантес не удержался от улыбки.

– Буду только рад, дружище.

Рядом с ними легла тень тюремщика.

– Хватит! – гаркнул он. – Пошевеливайся, не то корабль отплывет без тебя.

Сервантес положил руку графу на плечо.

– Мужайтесь, Габриэль.

Испанец помахал ему рукой на прощанье, и его угловатая фигура исчезла за воротами дворца. У Монтгомери сжалось сердце. Он гадал, суждено ли им вновь увидеться. Габриэль успел привязаться к этому чудаковатому храбрецу. Но видя, как тому возвращают свободу, он не мог не задуматься о собственном безрадостном положении. Потеря друга делала его еще безнадежнее.

Надсмотрщик, повертев на пальце толстый перстень, явно у кого-то украденный, щелкнул кнутом. Пора было приступать к работе. Она должна была стать еще тяжелее: так происходило всегда, когда кто-то из пленников выходил на свободу. Но Монтгомери, как это ни странно, чувствовал облегчение. Слабосильный испанец представлял собой помеху его плану побега. Теперь, без него, граф был полон решимости уже назавтра попытаться сбежать, чего бы это ему ни стоило.

В этот раз он подготовится к побегу лучше, чем раньше. Каждая неудачная попытка становилась полезным уроком, и он не сомневался, что рано или поздно ему улыбнется удача. Он приготовит бурдюк воды, сворует сухари, а также пригодные для бегства башмаки – вместо его бесполезных туфель без задника, помешавших ему сбежать в прошлый раз.

Выходя вместе с другими невольниками из дворца, он увидел писца, готовившего из мякоти сенегальской акации чернила. Дети, игравшие в шары, швыряли в бредущих рабов камни и осыпали их насмешками.

Проклятые щенки!

Монтгомери презирал их не меньше, чем их отцов, с удовольствием помыкавших рабами, словно они были собаками. Будь его воля, он забил бы эти шары им в глотки. Побег превращался в срочную необходимость, иначе с него живьем спустят шкуру за попытку задушить кого-нибудь из отпрысков постылых тюремщиков.

– В той стороне море, – сказал король Наварры, указывая на горизонт. – Люблю запах моря, водорослей и соленых брызг, блики солнца на водной поверхности, шум разбивающихся о берег волн. А вы?

У Луизы остались неприятные воспоминания о выходах в море, о ветрах и промозглом холоде. Не говоря о той лодке в Венеции, в которой она плыла, чтобы избавиться от ребенка Габриэля… Почему ее преследуют эти мысли?

Король, удивленный ее молчанием, повернулся к ней.

– О, разумеется, государь, – спохватилась она.

Он обнажил в улыбке белые зубы.

– Не шевелитесь! – приказал он, беря ее за руку.

Оба молча воззрились на лань, вместе с детенышем пересекавшую поляну. То было волшебное мгновение единения с дикой природой. Впрочем, Луиза ненавидела зиму, в этот холод она предпочла бы греться у очага, прихлебывая горячий бульон.

Она ощутила на себе властный взгляд короля, не скрывавшего желание, которое она у него вызывала. Настал долгожданный момент.

– Я не перестаю мечтать о прикосновении ваших рук, государь.