Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Я бы вас озолотил, если бы мог.

– Ваше величество льстит мне, – пролепетала она.

Его рот приблизился к ее рту.

– Хочу испить нектар из родника ваших губ, – прошептал он.

Она отвернулась.

– Ваш пыл делает мне честь, государь, но вы хорошо знаете, что я не могу вам уступить.

– Почему же? Я догадываюсь о вашем волнении, оно созвучно моему.

Чувствуя, что от холода у нее на глаза наворачиваются слезы, она воспользовалась этим и взглянула на него.

– Я боюсь, что карой за грех станет проклятие.

– Бросьте, мадам, вы не замужем, а моя жена мне как сестра.

– Бог все видит, государь, – прошептала она, сжимая у себя на шее серебряное распятие.

Король увидел это и посуровел, поняв вдруг причину ее колебания.

– Вот оно что, ваш католический Бог запрещает вам вкусить наслаждение, которое я мог бы вам доставить.

– Это не мой Бог запрещает мне любить вас, государь, это ваш Бог разделяет нас. Как я могу полностью отдаться мужчине, когда моя и его душа не в силах уповать на равное спасение?

Король отпрянул, пораженный такой откровенностью. Но, придя в себя, он весело улыбнулся.

– Вы так озабочены моим спасением, мадам? Уж не попытка ли это обратить меня в другую веру силой ваших прелестных глаз, раз бессильны мушкеты?

Луиза смело выдержала его взгляд.

– Я всего лишь женщина, опасающаяся за свою душу, государь. За свою и за вашу.

Король взял ее руку и нежно сжал.

– Здесь, под этим лесным пологом, мы далеки от богословских споров, вы не находите? Разве Богу – что вашему, что моему, – есть дело до того, как мы Его чтим, когда природа, созданная Им, так властно подталкивает нас друг к другу?

– Если я сейчас вам отдамся, государь, вы никогда не захотите понять, чем занято мое сердце, что питает мою душу. Мне бы хотелось, чтобы вы видели во мне больше, чем только тело, которым жаждете обладать.

Король ласково сжал ладонями ее лицо.

– Мадам, я не стану насиловать ни вашу совесть, ни ваше тело. Но знайте, что барьеры, которые вы возводите между нами, только дразнят мое желание преодолеть их, будь они плотскими или духовными.

Высвобождаясь, Луиза почувствовала дрожь, вызванную вовсе не лесным холодом.

– Нынче вечером я помолюсь за вас, государь, – молвила она с поклоном.

– А я увижу вас в своих снах, – ответил он с пламенной улыбкой.

Возвращаясь в замок, Луиза чувствовала странную смесь восторга и вины.

После долгих месяцев неволи Монтгомери льстил себе надеждой, что разбирается в людях, подобно тому, как иные гадают на кофейной гуще. Он пользовался любым случаем, чтобы всматриваться в непрекращающуюся суету слуг, стражей и чиновников. Габриэль быстро понял, что подлинная власть заключается не только в ятаганах охраны, но и в секретах, шепотом сообщаемых под здешними низкими сводами.

С самого начала он стал приглядываться к Куцо, валахскому купцу с глазами, похожими на раскаленные угольки, свободно перемещавшемуся внутри дворца. Стража приветствовала его и бывала рада его появлениям. Монтгомери замечал, как он передает записки, устраивает встречи и сделки. Куцо был из тех, кто способен сделать невозможное, если за это заплатят неплохую цену.

Полученный от Сервантеса экю был последним сокровищем Габриэля и всем, что осталось от их дружбы.

«Не доверяйте тем, кто на него позарится. Эти люди ведут сладкие речи, но в сердце у них одна злоба», – предупреждал его идальго.

Монтгомери познакомился с валахом и уговорил его оказать ему помощь, посулив в оплату за нее драгоценную монету. Свобода стоила этой жертвы. Достоинством их плана была его крайняя простота. Будучи доверенным поставщиком дворцовых кухонь, Куцо был всюду вхож.

В тот вечер он доставил во дворец груз сушеных фруктов. Пока все поедали глазами ящики с лакомством, Монтгомери спрятался в одной из тележек, которые должны были покинуть кухню пустыми.

Дорога до порта под пыльным чехлом показалась ему вечностью.

Ночь окутала причал своим непроглядным пологом, почти непреодолимым для узкого лунного серпа, слабо отражавшегося в маслянистой воде. Монтгомери, все еще прячась в тележке, наблюдал за происходящим на причале. До него доносился звонкий голос Куцо, отвлекавшего сторожей. Те хохотали над его шутками, покоренные его умением их развлечь.

Выбрав удобный момент, граф покинул свое убежище. Его босые ноги бесшумно ступали по брусчатке, пока он пробирался к кораблю. Его ждал перекинутый на борт мостик – обещание свободы.

Стоило ему оказаться на борту, как его окатило волной облегчения. Свободен! Оставалось только спрятаться в трюме, дождаться выхода в открытое море, смешаться с командой и дотерпеть до первого христианского порта. Гордый своей победой, он следил за пустой палубой.

Но тут наверху, в люке, показался Куцо. Его физиономия была похожа на морду кошки, гордо сжимающей в зубах крысу. В голове Монтгомери опять зазвучал голос Сервантеса, не зря предостерегавшего его: «Сладкие речи, злобные сердца…» Слишком поздно до него дошло, что испанец имел в виду не только их тюремщиков, но и всех тех, кто, подобно Куцо, наживается на человеческой надежде.

За его спиной раздался замогильный голос:

– Что за жирная добыча!

Монтгомери обернулся, едва не вывихнув шею. Надсмотрщик с галер смотрел на него с кровожадной ухмылкой. Вкруг него столпились его люди. Их оружие поблескивало в свете месяца.

– Лови, Куцо, заслужил. – И надсмотрщик бросил предателю кошелек.

Если бы Монтгомери мог, он бы накинулся на Куцо и задушил его. Но пока что ему оставалось только разочароваться в своем умении расшифровывать людские намерения и добавить еще одно имя к длинному списку тех, кому предстояло отомстить.

Ранние сумерки заливали королевские покои золотистым светом. Сидя у окна с переплетами перед письменным прибором, Екатерина Медичи торопилась покончить с письмами. С тех пор как у нее стало слабеть зрение, она не любила писать при свечах. Обычно она занималась почтой с утра, но этим утром она по просьбе Карла сопровождала его на охоте.

Занеся над страницей перо и рассеянно поглаживая камни на своих кольцах – каждый из которых таил особую историю союза или обещания, – она задумалась. Взгляд ее, обычно такой острый, как будто потерялся в пустоте, словно перед ней