Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Внезапно тишину нарушил непристойный хохот. Из-за гобелена высунулась Дуроножка.

– Опять я ловлю тебя за мыслями, как корову, жующую жвачку, твое величество! – фыркнула та.

Екатерина довольно улыбнулась. Одной шутихе дано было развеять ее печаль.

– Коровы, милочка, приносят хоть какую-то пользу, – откликнулась королева-мать. – Не то что мои мысли: от них только и толку, что новые вопросы.

– Вот уж нет, от тебя тоже есть толк, моя королева, – возразила карлица. – То пакты, то интриги… К примеру, у тебя вышло привязать ко двору ненаглядного Конде шелковыми нитями Изабо де Лимёй. Но гляди в оба, шелковая нить изотрется и порвется быстрее, чем пеньковая веревка.

Екатерина окаменела.

– Ты проведала о чем-то, неизвестном мне?

– Где мне, твое величество! – Карлица поднесла руку к сердцу и скорчила рожу. – Я – бедная дурочка, несущая одни глупости, только и всего!

Перед взором правительницы возникло лицо короля Наварры, и она нахмурила лоб. Донесения от Луизы все не поступали, и это необычное молчание тревожило Екатерину. Новости с Юга были подобны мистралю: если они задерживались, приходилось готовиться к еще большим неприятностям.

– Займись лучше Гизами: их взгляды по-прежнему устремлены на Корону! Не предложишь ли им очки, чтобы они лучше разглядели полагающееся им место?

– Ты права, пора мне подыскать королю Карлу невесту. Подай-ка мне портреты.

Шутиха достала из секретера слоновой кости миниатюрные изображения и разложила их на столике, как карты.

– Взглянем, взглянем… – стала мыслить вслух ее госпожа. – Наследница Габсбургов? Это все равно что поднести фитиль к пороховнице. Саксонка? Французские протестанты завопят: «Измена!»

– Принцесса, которую ты ищешь, еще на свет не родилась! – хихикнула Дуроножка.

Екатерина покосилась на нее, чувствуя и раздражение, и приязнь.

– Мне некуда деваться. А ты перестань все мазать черной краской.

– Что хочу, то и говорю, моя королева, – ответила Фот-ан-Пье с низким поклоном. – Мы, шуты, можем говорить святую правду, потому что нам никто не верит. Прямо как ты: корчишь из себя богобоязненную католичку, а ведь единственная твоя религия – власть.

За этими словами дерзкой карлицы последовала гнетущая тишина. Королева-мать медленно повернулась, нагнав на нее страху. Не перегнула ли она палку?

Внезапно луч заходящего солнца пронзил витраж в окне, и на полу засверкал разноцветный калейдоскоп. Екатерина сочла это предзнаменованием. Власть, подобно этому свету, неуловима, изменчива, способна осветить или ослепить – в зависимости от того, кто ею обладает.

Ее сегодняшние решения определят, какой будет Франция завтра. Со дня смерти Генриха она металась между Сциллой и Харибдой, отыскивая узкий проход среди подводных рифов. Корона Валуа была подобна свече, манящей в разгар бури. Ее огонек следовало сберечь любой ценой, как ни слаба была уверенность в том, что она не потухнет при очередном порыве ветра.

Над Лувром опустилась ночь, время принимать решения сместилось на утро. Екатерина Медичи расправила плечи. Сомнение было роскошью, которую она могла позволить себе только в одиночестве. Рассвет принесет новые сражения, к ним надо было готовиться.

– Ступай! – приказала она карлице. – Мне надо закончить с письмами.

– Я наскоро позавтракала. Ни за что не пропущу вашу дуэль с Флоримоном, – сказала Изабо, морщась от спазма в животе под корсетом.

Луг за церковью Сен-Жермен был покрыт сиреневым рассветным туманом. В этот час здесь было безлюдно, если не считать мадемуазель де Лимёй, Брантома с секундантом и прославленного врача Амбруаза Паре. Предусмотрительный гасконец позаботился о том, чтобы одним ударом убить двух зайцев.

– Меня трогает ваша забота, мадам, хотя для меня загадка, кого из нас двоих вы предпочли бы увидеть в умелых руках нашего доброго Амбруаза, – проворчал гасконец с кривой улыбкой.

Девушка плотно закуталась в свой плащ.

– Никого! Молю вас всеми святыми, пощадите его! – Изабо говорила это уже во второй раз. – Я не вынесу, если вы его изуродуете!

Как же ей идет этот молящий взгляд!

Брантом дотронулся до руки Изабо, желая ее успокоить.

– Можете не сомневаться, с его головы не упадет ни единого волоса.

Приближающийся стук копыт оповестил собравшихся о прибытии Флоримона и его секунданта. Молодой бретер прискакал на великолепном, ухоженном коне с тщательно расчесанной и завитой гривой, как его собственная шевелюра. Он постарался предстать перед дамой своего сердца во всей красе. Можно было подумать, что он сбежал из мастерской художника, где позировал для ростового портрета. Вероятно, это и объясняло его опоздание. Он картинно спрыгнул на землю, поприветствовал Изабо и повернулся к гасконцу.

– Защищайтесь! – грозно бросил он и присовокупил к слову дело.

Брантом, удивленный его прытью, тоже обнажил шпагу и салютовал противнику. Изабо отошла на несколько шагов и присоединилась к секундантам.

Шпаги скрестились в нарождающемся свете. Гасконец притворился, что отступает, теснимый бойким противником. Флоримон, осмелевший от этого его маневра, принятого им за проявление слабости, атаковал его с пылом новичка. Неудачный выпад чуть не стоил Брантому левого уха, спасенного только благодаря его многолетнему опыту.

Изабо, сложив руки, следила за поединком с вниманием, не ускользнувшим от гасконца. Он догадывался о смысле ее немой мольбы: не унижайте Флоримона, но и не позволяйте ему одержать слишком легкую победу.

Солнце, набравшее высоту, озарило торжествующее лицо молодого казначея Гизов, и Брантом почувствовал раздражение. Если Флоримон и дальше будет принимать его ложные маневры за проявления неумения, то пострадает его репутация при дворе. Ему уже чудились насмешки под сводами Лувра: «Слыхали, как писарь Гизов посрамил бравого гасконца?»

Но тут случилось немыслимое. Стараясь отразить непредвиденный выпад Брантома, Флоримон по оплошности напоролся на острие его шпаги. Лезвие распороло бархат его камзола, по ткани стало стремительно расплываться алое пятно, похожее на вышитый на седле его коня герб Гизов.

Изабо испуганно ахнула:

– Господи, нет! Сжальтесь, только не это! – И, заломив руки, она бросилась к раненому.

Флоримон, бледный, как церковная свечка, покачивался, готовый рухнуть.

– Вы меня ранили… – удивленно пролепетал он, недоверчиво глядя на своего соперника.

Опустившись на землю, он схватился за бок, как будто получил смертельный укол, хотя Брантом был уверен, что всего лишь оцарапал его. Амбруаз Паре, осмотрев раненого, с облегчением подтвердил это.

Гасконец вложил шпагу в ножны и обратился к Изабо:

– Я удручен, мадам, он сам бросился на мою шпагу.

– Не усугубляйте свою вину, месье, – проговорила она и опустилась на колени рядом с Флоримоном. – Боже, сколько крови!

– Сейчас она лишится чувств, месье Паре!

Брантом усадил Изабо