Константинопольский невольник - Мюриель Романа
– Не оставляйте его одного! – попросила она.
Гасконец пожал плечами и подчинился. Флоримон поймал его за рукав.
– Месье де Брантом, – с трудом заговорил он, – раз вам благоволит судьба, обещайте мне, что позаботитесь о жизни и добродетели моей возлюбленной.
– Увы, я не успею этим заняться, вы совсем скоро будете на ногах, – усмехнулся Брантом.
– Нет, поклянитесь! – потребовал Флоримон.
И гасконец поклялся, не догадываясь, какими могут быть последствия его торжественного обязательства.
Елизавета Испанская
Мадам,
если фортуна, эта капризная особа, которой нравится возвышать одних и низвергать других, смилостивилась наконец надо мной и позволила обмакнуть перо в чернила свободы, то произошло это спустя целых пять лет, на протяжении которых перед моим взором были только железные решетки, жестоко делившие небо на такие жалкие кусочки, что в них не было места даже для звездочки. Но если тело мое томилось в неволе, то дух, как птица, не знающая границ, еженощно совершал перелет к благословенным берегам нашей возлюбленной Испании.
Если нынче я позволяю себе дерзость занимать бесценные мгновения Вашего Величества – а каждая ваша минута стоит больше всех сокровищ Перу, – то не для того, чтобы живописать свои невзгоды, ибо они – лишь солома на ветру в сравнении с великими заботами вашего августейшего величества. Нет, светлейшая государыня, я делаю это с думой о французском дворянине, благородном душой и происхождением, именуемом Дюси, который по сей день томится в застенках Блистательной Порты[2], этого магометанского Вавилона, чья жестокость спорит с его великолепием.
Да дозволит мне Ваше Величество описать это место, где мы с ним оказались поневоле гостями великого султана. Да, тамошние дворцы не уступают роскошью тем, что живописуют арабские сказители, говоря о Багдаде или о Кордове во времена их наивысшей славы, когда их сады источали благоухание, от которого млели придворные дамы. Увы, справедлива поговорка: «Не все то золото, что блестит». За льстивыми речами кроется иная, горькая правда.
Все это золото, весь этот мрамор прячут христианские души, стенающие в темницах. Подлый янычар[3] лучше обходится там со своим шелудивым псом, чем с благороднейшим из пленников! Удары обрушиваются на наши плечи, как апрельский град, унижения наши множатся, как грехи в душе нераскаявшегося грешника. Я видел своими собственными глазами – Богу не угодно было избавить меня от этого зрелища! – как высокородных дворян принуждали к самым низменным занятиям, как благородных дам обрекали на участь, говорить о которой мне не позволяет стыдливость.
Вот почему, простертый у ног Вашего Величества, как истовый верующий перед алтарем, я смею умолять ваше отзывчивое сердце, в котором всегда находили убежище гонимые и надежду – обездоленные, прибегнуть к вашему монаршему влиянию, чтобы вырвать бедного Дюси, не совершившего иного преступления, кроме службы Богу и своему королю с самым примерным рвением, из когтей прислужников Магомета. Если мольбы бедного увечного солдата дойдут до слуха Вашего Величества, то вспомните, что сострадание – величайшее достоинство правителей и что корона сверкает ярче всего, когда защищает невинно угнетаемых.
Да дарует Бог Вашему Величеству долгие лета во славу Христианской Веры и ради счастья ваших народов, и да простит Он дерзость тому, кто жаждет доказать делами, превосходящими яркостью любые речи, свою искреннюю преданность.
Елизавета прочла письмо, села и перечитала его еще раз. Ей не верилось, что в ее руках оказалось сокровище, равное по ценности короне у нее на голове. Она потрогала восковую печать. Неужели этот Дюси – тот самый беглец, которого ее мать ищет уже почти два года? Она решительно встала.
В свои неполные семнадцать лет она уже не была юной французской принцессой, покинувшей родину, чтобы стать королевой Испании. Первые месяцы при жестоком муже, Филиппе II, закалили ее, как толедскую сталь, наделили той суровостью, которая так восхищала ее в матери.
Достав из потайного ящика пузырек, она вернулась к своему бюро и откупорила флакон, присланный ей матерью через одного флорентийского купца. Королева вдохнула тонкий лимонный аромат. Поджав губы, она взяла перо и стала писать тем тайным способом, которому научилась у матушки – между строк. Эти невидимые лимонные чернила проявлялись только при нагреве свечой.
Мадам, надеюсь, мое письмо застанет вас в добром здравии. Вы не поверите, что за вести и о ком присланы мне самим небом…
О да, королева Испании Елизавета Валуа была дочерью Екатерины Медичи. Поэтому она почти не сомневалась, что этот Дюси, которого ей рекомендовал Сервантес, был не кто иной, как человек, убивший ее отца на празднике в честь ее свадьбы!
Монтгомери! Разве могла она его забыть? На нее нахлынули горькие воспоминания. Цитрусовый дух, пропитавший ее покои в Эскориале, сменил резкий запах пота и крови – так смердела улица Сент-Антуан в тот несчастливый день.
30 июня 1559 года. Удушливая жара. Трубы, до сих пор звучащие у нее в ушах, крики толпы… И тишина. Страшная тишина, последовавшая за падением отца. Копье Монтгомери сломалось и пробило забрало королевского шлема, вдребезги разбив иллюзию бессмертия, окружавшую короля Франции.
«Дюси» было названием родовых земель графа Монтгомери в Нормандии. Монтгомери. Дюси. Два имени, за ними – человек, опрокинувший ее мир. Тот, кого все считали мертвецом.
Антуан Наваррский
– Приведите мадемуазель де Лаберодьер! – повелел король Наварры.
Только что у него произошел разговор с супругой, которая под предлогом предостережения от колдовства Луизы затребовала с него клятву, как раньше – с их сына Анри. Он едва это вытерпел.
– Вы звали меня, государь?
Этот нежный голос подействовал на его сердце, как бальзам.
Подол ее изящного платья скользил по полу, как будто что-то шепча. Она подошла к камину и встала, как нарочно, так, чтобы отблески огня подчеркнули изгибы ее обтянутой бархатом фигуры. Ее большие синие глаза как будто выражали изумление тем впечатлением, которое она производила на мужской пол. Король Наварры не сводил с нее завороженного взгляда, напрягшись всем телом и словно решая, броситься ей в ноги или накинуться на нее.
– Вы чем-то озабочены, государь? – осведомилась она.
– Так оно и есть, мадам, я напрочь лишился сна, но игра стоит свеч.
– Что это за игра, оправдывающая ваши бессонные ночи?
Антуан шагнул к ней, нахмурив брови.
– Вам это хорошо известно, и
Ознакомительная версия. Доступно 12 из 59 стр.