Синдром - Джулия Каминито

Случались периоды, когда он читал больше обыкновенного, открывал и закрывал книги подряд, одна вселенная следовала за другой, один главный герой за другим, одна смерть за другой, финал за финалом, он не мог спать ночами, а в школе засыпал за партой, за сочинения с трудом набирал на “удовлетворительно”, за устный опрос – даже получал “хорошо”, совсем недавно открыл для себя, как на него действует мастурбация: одновременно утомляет и успокаивает, – перемежал ее с чтением, включал кассету с фильмом Кубрика, перематывал назад и снова пересматривал сцену с оргией, где людей седлали, точно необъезженных лошадей, обращались с ними как с породистыми собаками во время случки.

В фильмах его интересовали только постельные сцены, сюжет, актеры, актрисы исчезли из поля зрения, как и режиссерская работа, дальние, средние и крупные планы, он стыдился искать порноролики, боялся, что его застукает отец, которого он воспринимал не как самого обычного мужчину со свойственными его полу страстями, а как давящий на сознание и постоянно сидевший в голове элемент вроде нейрона.

Ответа на сообщение все нет, тем временем за стеной репетирует всегдашний певец, сегодня он повторяет другую строчку, пытается петь ее фальцетом, издает пронзительный звук, похожий на свист, как будто подзывает разбредшееся стадо.

Лорис набирает номер, и секретарь врача наконец отвечает:

– Алло?

Он спрашивает, можно ли поговорить с доктором, она переводит звонок в режим ожидания, и к свисту из студии звукозаписи добавляется повторяющаяся мелодия в трубке. Лорис смотрит на решетку на окне, широко раскрыв глаза, здесь нельзя развесить белье, чтобы оно проветрилось, а еще, если он выглянет в окно, то увидит только часть окружающего пейзажа.

Кажется, в цоколе живет пожилой мужчина, во время готовки он часто кладет в еду лук, а еще держит в палисаднике черепах, и Лорис завидует ему, ему бы тоже хотелось иметь небольшую квадратную лужайку, кусочек природы, впавшую в спячку черепаху.

Когда врач берет трубку, певец еще старательнее выводит трели, снова и снова переходя на свистящий фальцет, Лорис затыкает свободное ухо указательным пальцем, чтобы лучше расслышать, что ему говорят, пытается объяснить, что ему стало плохо в офисе, он поехал в приемный покой, но ничего выяснить не удалось, он не спал ночью, не смог пойти на работу, ждет, пока ему станет лучше, но никак не получается этого добиться, боль в животе держит его в заложниках, что же ему делать?

Врач старается успокоить его, говорит, что беспокоиться не о чем, нужно выпить мягкое слабительное и не подвергать себя излишнему стрессу, но Лорис не слышит, в студии прибавили громкость, затыкать ухо пальцем бесполезно.

Он извиняется и выкрикивает что-то вроде “хватит”, надеясь, что к нему прислушаются, потом возвращается к разговору, к тому, что всему виной стресс, но он в это не верит, думает, это следствие, а не причина, он тревожится, потому что ему плохо, а не наоборот.

Как они могут этого не понимать – врач, родители, Джо, главный редактор, – Лорис дважды повторяет слово “следствие”, чтобы убедиться, что точно произнес его, врач отвечает, что можно вечером принять валерьяну, а сразу после пробуждения молочнокислые бактерии, Лорис возражает, что все это бесполезно, это ненужные полумеры, и слово “полумеры” он тоже повторяет два раза, но уже нервно, потому что ему недостаточно этих детских леденцов, трех, восьми, десяти миллиардов бактерий в пакетике, пробиотиков, есть только цельнозерновую пасту, потреблять чрезмерное количество клетчатки, добавлять отруби, рожь: его боль непобедима, как супергерой.

– Хватит! – снова кричит он в стену, обращаясь к свистящей строке, песне и тому, кто ее написал, придумал, тому, кто позволил ей существовать именно сейчас, когда он на взводе, у него дрожат руки, он просит врача назначить ему анализы.

Потому что боль слишком сильная, это не пустяк, это точно следствие какой-то проблемы, и если не определить, какой именно, ее не получится решить. А пока недуг преспокойно разгуливает у него внутри, никто не видит его, никто не может его излечить.

Когда в детстве ему должны были делать уколы в ягодицы, пока бабушка Джемма готовила шприц, дедушка сидел с ним рядом и отвлекал. Рассказывал, как однажды в порту Массауа он очень спешил, чтобы успеть на корабль, но в конце концов опоздал, его собака упала в воду, а он за ней, с чемоданом; и выл как собака, жестами показывал, будто плывет, говорил, как в порту было жарко, и тогда как раз причалила бабушка – она прибыла, а ему нужно было уезжать – так они и встретились, он весь мокрый, она одетая слишком тепло для Африки. Они болтали об Италии, тогда еще никто из них не бывал в Риме и не ел жареные артишоки, оба только слышали чужие рассказы. Лорис привык к этому ритуалу, и время от времени ему вспоминался дедушка, сидевший на краю кровати, его привычка развеивать грусть, а потом, когда иголка проникала под кожу, держать за руку, словно пытаясь спасти.

Врач говорит, что не нужно никаких других обследований, у них уже есть анализ крови с отличными показателями, а еще Лорис делал УЗИ брюшной полости, и там тоже ничего особенного не обнаружили, только большое количество воздуха.

– Но у меня точно что-то серьезное, – настаивает Лорис, проводя рукой по волосам, они липкие и склеенные, во время последних обследований могли чего-то не заметить, например, он никогда не делал колоноскопию, это бы внесло ясность.

Не знаю, понимаете ли вы, доктор, но я уверен, что есть какая-то проблема, мы все знаем свое тело и чувствуем его, общие показатели крови здесь ни при чем, как и клинический анализ крови, как и УЗИ, как и холоднющий гель на коже, я хочу заглянуть внутрь, хочу изучить все извивы, все щели, все тупики кишечника, все его оболочки, где прячутся самые опасные на свете ядовитые пауки.

В прошлом году после периода непрекращающейся тошноты и рвоты ему удалось выбить назначение на инструментальное обследование – гастроскопию, и даже нашлась запись через пару месяцев: неожиданная удача для государственной системы здравоохранения. Когда ему позвонили, чтобы сообщить, что освободилась более ранняя дата и можно приходить в больницу, он чуть не сплясал самбу и не закружился в веселом вальсе.

Он приехал, его положили на бок на кушетку, два эндоскописта, которые занимались им, болтали между собой, не обращая