Противоденствие - Томас Пинчон

— Ну да, ага, но.

— Откуда ты знаешь, что мне сюда звонить надо?

— Ты ж мне сам сказал Ночесита перед тем, как уехал.

— Я пьяный был?

— Не сказал бы, что не пьяный. — Пауза, пока по линиям плескала бурная ванна шума, который мог быть обрывками речи или музыки. — Риф?

Риф сразу же пожалел, что не может просто сделать вид, будто их оборвали. Уж лучше б он пропустил то, что бы Джимми ни было ему прямо сейчас сказать. Но не стал.

— Беса Родича знаешь?

— Работает на Ассоциацию Владельцев в Теллуриде. Не умеет себя вести за покерным столом. Этот?

— Прости, Риф. Тут твой Па.

— Па.

— Они его вывезли из поселка под дулом. С тех пор ни слова.

— Они.

— Он да еще этот Мякот Фресно, я так слыхал.

— Из давних дружков Боба Мелдрама[147]. Сколько-то зарубок у него на счету, как мне говорили.

— Больше, чем штатов в Союзе, Риф, я б на твоем месте прихватил Кавалерию С. Ш.

— Ну, Джим, ты не на нем.

Еще одна пауза.

— Загляну к твоей ма, как смогу.

— Знаешь, куда направились?

— Иесимон.

Сказано так, словно Рифу не должно было достать дурных манер вынуждать Джимми произносить это вслух. И теперь между Рифом и силой тяготения не осталось ничего, кроме его жопы. Тут, даже когда толком не молился — все равно молился, чтобы слышать это название пореже. Что толку, если из Ночеситы дотуда ехать не дольше дня.

Фрэнк точно был вояка, раз такой молодой, а решил сперва заняться сторонами практическими и любые взбаламученные чувства оставить на потом.

— Поездом — или едем туда верхами?

— Я один, Фрэнк.

— Черта с два.

— Я прикидывал, ты приглядишь за ма и Озерой.

— Такая у меня роль во всем этом — за женщинами приглядывать?

— В чем во всем? Ты знаешь, что происходит? Я уж точно, к черту, нет.

Они сидели вместе снаружи на ступеньках, держа шляпы и теребя их поля. Над головами их густели тучи, время от времени на горизонте пульсом билась молния. Ветер населял и ныне колыхал тополиную листву. За оконными стеклами, сквозь щелочную пыль, возникали различные молодые женщины, поглядывали на них, покачивали головами и скрывались, чтоб продолжать собственную свою разновидность дня.

— Давай просто поглядим, что тут к чему. Просто шаг за шагом. Так сойдет?

А судьба Уэбба — ух и неизвестная величина во всем этом...

Еще промежуток темного молчанья с покручиванием шляпных полей.

— А мне, значит, рассиживать тут и ждать, как какому-нибудь грошовому содержанту, пока тебя не шлепнут, потом работка эта ко мне перейдет, так?

— Гляди, как горное училище тебя просвещает, раньше ты не был таким сообразительным.

Но Риф уже неуклонно успокаивался, чуть ли не богомольно. Как будто, бок о бок с тем, что лавиной обрушивалось в понимание обоих братьев, целый список всякого стал гораздо менее важен.

Сообщить Стрелке — вот это совсем другой сюжетец.

— Нет от тебя секретов, дорогуша.

— Ты «должен» это сделать, полагаю.

— Теперь уже штука в том... Если па нет...

— Ох, может, и есть.

— Ага, может и есть... — Он смотрел не в глаза ей, а вниз туда, на младенца.

Это она и заметила.

— Это ж его кровинушка. Жуть как не хочется, чтоб им не суждено было встретиться.

— Просто сколько-то времени казалось, будто что-то подобное неизбежно случится.

Похоже, она вела замечательно увлекательную беседу с самой собой. Наконец:

— Ты вернешься?

— О, это да. Стрелка, слово даю.

— Слово. Поди ж ты. Знает ли Папа Римский, что ты так сказал, это ж удостоверенное чудо.

Девушкам жаль было их провожать — или они так сказали, — но Купер? можно было б решить, что настал конец света. Он сошел сверху и потащился за Фрэнком и Рифом до самой станции, пешком, с убитым видом.

— Вам нормально? — наконец Фрэнк прикинул, что стоило б спросить. — Надеюсь, вы не считаете, будто мы сбегаем, или...

Купер потряс головой, потупившись.

— Вся эта галантерея — она ж по правде бремя, знаете?

— Вы им только играйте ту «Хуаниту» время от времени, — посоветовал Риф, — говорят, творит чудеса.

Вместе братья добрались до Морталидада, остановки, ближайшей к Иесимону, затем — из-за того, кто может или не может приглядывать за ними, — попрощались друг с другом, едва кивнув, словно бы тому, кто вам только что подкурил сигару. Никакого долгого взгляда в окно назад, никакой лоб не сморщили никакие угрюмые мысли, никакого нырка в карман за фляжкой или внезапного погруженья в сон. Ничего такого, что принадлежало б наблюдаемому миру.

Далеко в Юту забрались. Местность была до того красная, что казалось, будто полынь парит над нею, как вид в стереоптиконе, почти бесцветная, бледная, словно облако, светящаяся и днем, и ночью. Насколько хватало Рифу глаз, пласт пустыни усажен был скальными столбами, непреклонные ветра сточили их за много веков до эдаких послебожков на кольях, что будто б давным-давно располагали членами, какими могли шевелить, головами, какие могли склонять и вертеть ими, провожая вас, когда проезжаете мимо, лицами столь чуткими, что откликались на любую перемену погоды, всякое хищное деянье вокруг, сколь бы мелким ни было оно, эти некогда бдительные существа, ныне послеликие, послежестовые, стоящие наконец-то очищенными по простой стойке смирно.

— Не значит, что они не живые, канеш, — высказался кто-то в салуне на пути туда.

— Считаете, живые?

— Ночью там бывали?

— Еще чего.

Не то чтоб его не предупреждали, но все равно оказался он худшим из всех поселков, куда Рифу когда-либо доводилось заезжать. Что не так с этими людьми? На мили вдоль походной тропы, на въезде и выезде, на каждом телеграфном столбе висел труп, каждое тело — в разной степени обглоданности и разложенья, вплоть до нескольких солнцем битых скелетов довольно значительного возраста. По местному обычаю и обыкновению, этим вздернутым правонарушителям отказали в праве какого бы то ни было достойного погребенья, да и все равно дешевле просто оставлять их там грифам-индейкам. Когда у горожан Иесимона году в 1893-м закончились телеграфные столбы, а деревья тут редки, они принялись возводить нужные сооружения из саманного кирпича. Повидавшие мир путешественники, навещавшие эту область, быстро опознали в грубых конструкциях то, что в Персии называют «Башнями Молчания»: никаких лестниц или ступенек, достаточно высокие и крутостенные, чтобы скорбящих не подмывало забраться наверх, сколь атлетически б ни были они сложены или устремлены почтить своих мертвых, — живым людям не место наверху. Некоторых приговоренных доставляли к подножью башни в фургоне, при помощи шкивов их подвешивали на