Противоденствие - Томас Пинчон

И вот Риф проезжал под плывущими громадными тенями крыльев, вдоль по мрачной колоннаде, которая, судя по количествам, не слишком-то отпугивала.

— Нет, напротив, — жизнерадостно признал преподобный Смаз Блудки из Второй лютеранской (Миссурийского синода) церкви, — мы привлекаем злодеев за сто миль окрест — не говоря уж о духовенстве, конечно, да так, что не поверите. Вы заметите, что церквей тут больше, чем салунов, отчего мы и уникальны на Территории. Как бы предмет профессиональной гордости: добраться до их душ прежде, чем губернатор доберется до их шей.

— Кто-кто?

— Ему нравится, чтобы к нему так обращались. Считает, что это его маленькое государство в государстве. Главное занятие которого, можно сказать, — обработка душ.

— Ну а как насчет местных подзаконных актов, правовых особенностей — о чем вообще новоприбывшему нужно знать?

— Никаких, милсдарь, подзаконных актов, голубых законов или законной родни, тут действует что угодно и все на свете, иначе игра б не была честной. Никаких крайних заграждений в Иесимоне, вооружайтесь как угодно где угодно, грешите как предпочтете или даже изобретете сами. Но как только заметит Губ, не ожидайте прибежища ни в какой из наших церквей, да и вообще ничего в смысле священницкой подмоги. Лучшее, что нам по силам, — замесить вас в колобок для духовок Следующего Мира.

Хоть Иесимон и был известен как место, куда свозили тех, кого было б нежелательно слишком уж быстро отыскать, Риф выяснил у Препа, что — за мзду — можно кое о чем договориться. Поскольку формально это было подкупом, он, конечно, считался грехом, и если вас на нем ловили, судьба ваша была соответственной.

Ночью с горок первый вид Иесимона был как церковная картина ада, какой пугают детвору в воскресной школе. Густыми колоннами из различных мест поднималось нечто пылающее и туманное, как дым, как пыль, но на самом деле не то и не другое, оно клубилось, собираясь там и сям в небе грудами, упорядоченными, как туча. Когда за одним таким клоком скрывалась луна, свет ее, как утверждали, принимал тревожные оттенки, такие, что для сверхъестественно черных небес тут — как цвета заката для обычного неба дневной голубизны. Никакой гость не пожелал бы созерцать такое долго — на самом деле бывали некие ночи, когда вид этот, как там известно, отгонял тех, что почувствительней, обратно за хребет в поисках другого ночлега, сколь поздним бы ни был час.

В поселке царила среда безграничного беззакония, днем и ночью удушающая жара, ни часа не проходило без того, чтобы кто-нибудь не разряжал в кого-нибудь другого огнестрельное оружие, или не совершался прилюдный половой акт, часто — в водопойном корыте между более чем двумя участниками, а также беспорядочные хлестанья конскими кнутами, быченье, разбои под дулом, покерные банки сгребались без раскрытия карт, ссали не только на стены, но и на прохожих, песок в сахарницах, скипидар и серная кислота в виски, бордели посвящены длинному ряду предпочтений, включая арнофилию, сиречь необычайный интерес к овцам, причем некоторые овечьи нимфы в сих заведеньях и вправду вполне привлекательны, даже для той публики, коя не от всего сердца разделяет подобный вкус, с рунами, окрашенными в разнообразные модные цвета, включая непреходяще излюбленные аквамарин и мовеин, или обряженные в предметы дамского — не говоря уж о господском — туалета (отчего-то популярны шляпки), призванные усилить половую притягательность животного.

—...хотя кое-кто из паствы, — признался Преп, — с учетом преобладающего здесь уровня двуличия, и впрямь оказываются баранами в ягнячьей шкуре или, по временам, в козлиной, ибо даже этих регулярно взыскует небольшая, однако надежная фракция паломников, кои каждодневно перебираются через пустыню в сей Лурд безнравственности.... Однако не станемте долее останавливаться на сем откровенно гнусном поведении. Мне пора на обход, пойдемте со мной, — пригласил Преп, — и я вам покажу местные достопримечательности. А, вот как раз «Салун Оскальпированного Индейца». Оросим? — То была первая из множества пауз в том, что превратится в упражнения по прегрешенью на весь день. — Знаете же такой принцип в медицине, когда средство исцеления произрастает бок о бок с причиной. Болотная лихорадка и ивовая кора, пустынный ожог от солнца и кактус алоэ, ну, вот то же самое происходит в Иесимоне с грехом и воздаяньем.

Музыка в салунах больше склонялась к партесному пению, и там было больше язычковых органов, чем салонных пианино, а среди посетителей столько же передвинутых задом наперед воротничков, сколько и походных бандан.

— Нам нравится считать, что Иесимон — под крылом Господа, — произнес Преподобный Смаз Блудки.

— Но минуточку, у Господа ж нет крыльев.

— У того Господа, о каком вы думаете, может, и нет. А вот здесь тот, кто за нами приглядывает, — он, видите ли, что-то вроде крылатого Бога.

На улице появился отряд мужчин с невыразительными лицами, на тщательно подобранных арабских лошадях. То был Уэс Мрачфорд, пристав Иесимона, и его помощники.

— Замечаете что-нибудь особенное? — прошептал Преп. Риф не замечал, отчего и удостоился взгляда чуть ли не жалости. — В этом поселке выгодно быть наблюдательным. Пронаблюдайте, какая звезда у Уэса. — Риф украдкой глянул. Звезда была пятиконечной, никелированной, какие они обычно и носили, только висела она вверх тормашками. — Два кончика вверх — это рога Диавола, и знаменует собой Пожилого Господина и его козни.

— А поселок казался таким божеским, — сказал Риф.

— Надеюсь, вы не встретитесь с губернатором. Никогда шляпу не снимает, можете догадаться почему, и, люди бают, хвост у него тоже имеется.

Все они жили в страхе перед губернатором — тот вечно разъезжал в Иесимоне туда и сюда и мог нежданно-негаданно заявиться куда угодно. На видевшего его впервые производило впечатление не столько какое бы то ни было естественное обаяние, ибо такого за ним не водилось, сколько довольно острое ощущение того, что во внешности его что-то не так, нечто до-человечье в лице, покатый лоб и чисто выбритая верхняя губа, которая по любой причине — или вовсе без нее — вдруг дергалась назад обезьяньим оскалом, который немедленно бывал подавлен, и от этого возникало нечто вроде опасной ухмылки, часто не сходившей часами, и ее — в сочетании с его маслянистым пристальным взглядом — хватало, чтобы лишить присутствия духа даже дерзейших головорезов. Хоть он и верил, будто власть, какой Бог позволил