Противоденствие - Томас Пинчон

— Заботливо с твоей стороны. А никому из вас разве в голову не приходило: ей может хотеться, чтоб дети ее были живы, а вовсе не искали себе неприятностей?

— Мы и живы.

— Сколько времени пройдет, пока она вас с Фрэнком снова не увидит? Отвалили в этот старый мир семейной мести, он вас теперь сцапал, вы оба потерялись в стране, из которой не знаете, как вернуться в дом. Каково, по-твоему, ей — из-за таких вот «дел»? С таким же успехом могли уже быть покойниками, оба-два. Клятые дурни.

Он еще не знал, что крылось за той страстной речью, никто не знал — покамест.

Вернувшись в гостиную дома, залитую мрачным светом дня:

— На, — сказала Майва Рифу. — Лучше он у тебя будет. — То был старый двенадцатизарядный конфедератский «кольт» Уэбба.

— Неправильно оно как-то, — Риф, передавая его Фрэнку. — Твой, если хочешь, Фрэнсис.

— Ну, да только у меня уже есть.38-й «особый» и все такое.

— Но там только пять патронов, а с тем, как ты стреляешь, половина в расход уйдет, черт, тебе понадобится по крайней мере двенадцать, Фрэнсис, только пристреляться.

— Ну, если для тебя он слишком тяжелый, Рифленый, это я точно могу понять, ничего тут стыдного нет.

— Но я же знаю, тебе от него всегда нервно бывало, — произнес Риф, забирая его назад.

Так длилось некоторое время. Майва наблюдала, пыхтя своей старой трубкой, взгляд перескакивал взад-вперед между ними, словно бы в материнском отчаянье. Она знала: им хочется, чтоб она прищурилась им сквозь дым и покачала головой, как делала это всегда: И вот что мне с этими двумя делать? Когда услышали, как по долине приближается поезд, Фрэнк взял шляпу, а револьвер оставил на кухонном столе. Они с Рифом быстро, безмолвно переглянулись — ровно столько, чтоб убедиться: оба поняли, что он на самом деле Майвин и должен остаться у нее. И точно, через пару месяцев Озера услышала выстрелы с городской свалки и глянула — там была ее мать, вселяла страх в сердца крыс, удравших из рудников после Отмены: по крайней мере, вынуждая их задуматься, стоит ли этого жизнь тут, на поверхности.

Вернувшись в Ночеситу после того, как в Теллуриде похоронили Уэбба, взорвав несколько пристроек компании на обратном пути, только чтобы поупражняться, — сараи с оборудованием превратились в опилки, распределители электроэнергии наполнили небеса зеленым бедствием, — Риф обнаружил Стрелку в причудливо безмятежном состоянии. Все мормоны и святоши разъехались из поселка, младенчик на подходе, Рифу хватало разуменья понимать, что прямо сейчас ему нужно только держать рот на замке и дать тому, что б там ни происходило без него, просто продолжаться так и дальше.

Когда ребеночек родился — мальчик, Джесси, — Риф выставил всем выпивку в «Двойном упоре», и кто-то сказал:

— Хватит с тебя уже бедокурить, Риф, пора начинать осторожничать, — и он поймал себя на том, что вновь обращается к этому в последовавшие затем ночные смены — и не понимает, действительно ли это правда.

Осторожничать? До какого-то рубежа в этом был смысл. Может, больше смысла где-нибудь вроде Денвера, чем тут. Тут, наверху, можно ступать осторожно, как клятый козел, и тебя все равно пристрелят, осторожность не покупала ни одной дополнительной минуты к выделенному тебе времени. Поэтому раз уж ты в Союзе все равно, считай, мертвый, заняться следует обязательством пошире, в привольном мире вокруг.

Уэбб был бо́льшим, нежели когда-либо казался, — это неизбежно, иначе б его не распорядились убить. Рифу, возможно, и не удастся с таким же успехом изображать респектабельного трудягу с женой-детишками, как это давалось Уэббу. Значит, он должен либо выложить все начистоту Стрелке, либо делать вид, будто вернулся к своему прежнему шалопайству, чтоб она думала, когда он где-то пропадает днями подряд, будто у него там сплошь фарты да карты и ничего серьезного.

Один из тех случаев, в каких нельзя просто спасовать. Господь за столом Судьбы ковырял в носу, чесал в ухе, расточительной рукой выкладывал подсказки, должно же это что-то значить, и ошибочная догадка была б лучше никакой. Но Риф свой путь нащупает. По одному более-менее неуклюжему шажку за раз, как он это делал всегда, — и Риф медленно обретет свой путь вот в это, за что отняли жизнь у его отца, почему владельцы не могли позволить, чтобы она продолжалась — тут, наверху, в этой стране, терзаемой преступленьями во имя золота, захлестнутой беспокойными духами из Кёр-д’Алена, Увечного и Теллурида, кто входили из-под дождя и со слепящих северняков, с глазурованных молниями отвесных склонов, входили безысходно и пристально глядели, все те использованные, поставленные под угрозу и отправленные в изгнание, мертвые Уэбба, жертвы Уэбба, собственные неудачники Уэбба, которых сам он никогда б не мог покинуть....

А призрак Уэбба между тем, хлопотливый призрак Уэбба суетился туда и сюда, делая все, что в его силах, чтоб дым был коромыслом.

— Вот мы наконец и дома! — вскричал Невилл, — вернулись из невинной, только что не тягостно благотворной Америки!

— Вернулись к усладам Зла! — прибавил Найджел со всеми признаками облегченья.

Лью уже научился не меняться в лице, слыша такие разговоры. В работе — его бывшей работе — случалось ему раз-другой столкнуться с тем, что вы б назвали Злом, с одинаковой вероятностью что на верхних этажах, залитых полуденным светом, что в глубоких арройо под конец дня, и он был вполне уверен, что ни один из этих мальчиков даже близко не подходил к тому, чтоб хотя бы мурашки бегали, пусть даже столько времени эти ребята проводили — или, если угодно, растрачивали — за поисками такого Зла. В тех редких случаях, когда они действительно могли найти искомое, догадывался он, они не весьма понимали, что делать, — лишь вертелись вновь и вновь, стараясь разглядеть, что именно вонзило свои белоснежно-жемчужные — или, в случае Зла, замшело-зеленые — в их более-менее попавшие в засаду усесты.

«И. Ди. О. Т.». сиречь «Истинные Диаконы не-Описуемого Тетрактиса»[150], располагались в Лондоне на Булдыг-серпе — в том двусмысленном отрезке к северу от Хайд-парка, что был тогда известен как Тайбёрния, в особняке, приписываемом сэру Джону Соуну[151]: при своем позднейшем найме, ведущем отсчет приблизительно с отбытия мадам Блаватской с материального плана, стал курортом для всевозможных осандаленных паломников, провидцев в твидовых спецовках и поклонников ореховых котлет. В сей самый причудливый из мигов духовного поиска, в рьяном состязанье с Теософским обществом[152] и его пост-блаватскими осколками, равно как и с Обществом Психических Исследований, Орденом Золотой Зари и прочими уложеньями для