Противоденствие - Томас Пинчон

Поначалу желторотик в том, что касалось истинной природы этой работы, Лью полагался на традиционные чтения колоды Таро, кои в Лондоне в те дни по преимуществу соотносились с рисунками, предоставленными мисс Памелой («Пикси») Колмен-Смит под руководством г-на Уэйта[154]. Но вскоре Лью вывели из заблуждения.

— В грамматике их беззакония, — просветили его, — Икосадиада, сиречь Общество Двадцати Двух, не придерживается ни рода, ни числа. «Колесница» может оказаться целым боевым отрядом, нередко численностью в полк. Сходите с визитом к Иерофанту, и дверь может легко открыться, а за нею — женщина, в некотором роде даже потрясающая, кого вы со временем можете и возжелать.

— Ох, дядя, дядя.

— Ну, не обязательно, видите ли.

Словно бы проверяя нового полицейского на участке, двадцать два не теряли времени и сразу продемонстрировали Лью эту номенклатурную гибкость. Умеренность (номер XIV) оказалась целым семейством по фамилии Бицкие, жили они в неприятном западном предместье, и каждый или каждая из них специализировались на своем патологическом порыве, которым не способны были управлять, включая сутяжничество, тягу к хлоралу, публичную мастурбацию, неожиданные выстрелы из оружия и — в случае младенца Деса, кому едва исполнился годик, а он уже весил четыре стоуна[155], — та форма обжорства, что известна изучающим это состояние как gaverduvisage[156],[157]. По последним данным, Отшельник (IX) был радушным владельцем «сигарного дивана», где Лью вскорости оказался среди завсегдатаев, Колесом Фортуны (Х) был хозяин китайской опиекурильни, располагавшейся в Срединных землях[158], чья жизнь в роскоши зиждилась на «шалманах» по всему Лондону, равно как и в Бирмингеме, Манчестере и Ливерпуле, Страшный Суд (ХХ) был гулящей с Семи Шкал[159], порой сопровождаемой своим Сутенером, и тому подобное.... Лью это устраивало — ему всегда нравилось знакомиться с новыми и интересными людьми, а задачки, которые они с собою приносили для знакомства, он всегда решал легко. Но затем они начали сыпаться на него парами.

Лью еще и недели не пробыл в Англии, когда однажды вечером вбежал неофит И. Ди. О. Т., лицо белое, как штукатурка, в возбужденье своем забывши снять шляпу — мовеиновую федору.

— Верховный Кохен, Верховный Кохен! простите, что помешал! хотели, чтоб я точно передал вам это лично. — Вручая клочок голубой бумаги для заметок.

— Несомненно, — кивнул В. К., — сегодня сидит мадам Эскимофф, не так ли... давайте, стало быть, поглядим.... Ох батюшки. — Бумажка затрепетала в руке, вдруг напомнившей тряпицу. Лью, надеявшийся на спокойный вечерок, вопросительно перевел взгляд. Кохен уже выпутывался из своих церемониальных одеяний и искал ботинки. Лью вытянул носки из кармана пиджака, схватил собственную обувь, и они вместе проследовали на улицу, в «ворчун» и отъехали.

Enroute[160] Верховный Кохен вкратце изложил ситуацию.

— Вероятно, это имеет отношение, — вздохнул он, извлекая из внутреннего кармана колоду Таро и тасуя ее, — к... вот к этому, номер XV, Дьявол... — в особенности, продолжал Кохен, с двумя скованными цепью фигурами, находящимися внизу карты, как их себе вообразила мисс Колмен Смит, быть может, по мотивам Данте, в виде просто голых мужчины и женщины, хотя в более ранней традиции эти двое представали парой бесов, пол не определен, чьи судьбы связаны, и они не могут разлучиться, даже если б захотели. Ныне эту бессчастную позицию среди Старших Арканов занимала пара университетских профессоров-соперников — Ренфрю в Кембридже и Юрфнер в Гёттингене, выдающиеся не только в своих академических областях, но и в будущих властях мира обширнее. За годы до этого, после Берлинского конгресса 1878 года, их общий интерес к Восточному Вопросу[161] развился от простой перебранки-на-расстоянии посредством профессиональных журналов до истинного взаимного отвращения, непримиримого и одержимого, со стремительностью, какая удивила обоих. Довольно скоро к каждому стали относиться как к ведущему специалисту, с ними советовались Внешнеполитические Ведомства и Разведывательные Службы соответствующих стран, что уж говорить об остальных, предпочитавших оставаться неназванными. С годами соперничество их продолжало нарастать далеко за пределами Балкан, за пределами вечно изменчивых границ Османской империи до единой громады Евразийского континента и той продолжавшейся всемирной схватки со всеми ее английскими, русскими, турецкими, германскими, австрийскими, китайскими, японскими — не говоря уже о туземных — составными частями, которую г-н Киплинг величал в дни попроще «Большой Игрой». Профессорские маневры хотя бы любезно избегали зеркальности — если то и дело возникали симметрии, их списывали на случайность, «некую предрасположенность к звукоподражательному», как выразился Юрфнер, «быть может, встроенную в саму природу Времени», добавил Ренфрю. Как бы там ни было, два профессора продолжали запускать из-за своих монастырских стен на карту макрокосма свои кадры завороженных приближенных и порабощенных приверженцев. Некоторые из них обретали наем в Дипломатической Службе, иные в международной торговле или как нерегулярные авантюристы, временно приданные армиям и флотам своих наций — все присягали на верность тем службам, в каких им суждено было перемещаться по широкому миру, словно присутствиям духов, не ощутимых никем, кроме посвященных. — Возможно, вы обнаружите, что способны вынести этих двоих, — промолвил Верховный Кохен. — Я не в силах — подолгу. Никто из проработавших в этом отделе И. Ди. О. Т. дольше нескольких дней терпеть их не может. И разумеется, из всей Икосадиады они более прочих способны нанести урон, за ними нужно присматривать постоянно.

— Спасибо, Кохен.

Наконец они прибыли в темный, древний многоквартирный жилой дом к югу от реки, что высился зазубренным расположеньем пустот и неосвещенных окон до чего-то такого, что в дневное время, понадеялся Лью, не окажется таким зловещим, как ныне.

Апартаменты мадам Натальи Эскимофф простирались под мамлюкские лампы и набивные драпировки с индийскими рисунками, замысловатые латунные курильницы источали дым, мебель из резной смоковницы и причудливые уголки, что, казалось, призваны отваживать всех, кроме самых нелегкомысленных искателей, — и Лью очаровался тут же, ибо сама дама была просто персик. Глаза огромные и выразительные, такие больше ожидаешь увидеть на журнальных иллюстрациях, чем в этом беспокойном мире. Массы локонов с серебряными прядями, что так и приглашали какую-нибудь безрассудную руку вынуть из них всех булавки, дабы просто посмотреть, докуда в ее фигуре они упадут. Сегодня вечером на ней был наряд из черной тафты, выглядевший просто, но не строго и, вероятно, обошедшийся ей недешево, равно как и янтарные бусы и брошь от Лалика. Иными вечерами, смотря насколько шикарен прием и модно вечернее платье, также можно было