Противоденствие - Томас Пинчон

— Не всегда подверженных расшифровке, — добавил Кохен, — но в этом случае — несомненно Восточно-Вопросительных. Снова мелодрама Ренфрю-Юрфнера. Долговая яма для Докучных Двойняшек, я бы сказал. Не сразу ясно, какой укокошит другого, но само преступленье так же недвусмысленно, как полнолуние.

— Кто у нас в Кембридже приглядывает за Ренфрю? — поинтересовалась мадам Э.

— Невилл с Найджелом, полагаю. Они в Королевском.

— Небеса храни Королевский.

— У нас на носу Михайлов триместр, — сказал Кохен, — и мисс Полдвор начинает свое пребывание в Гёртоне. Это могло бы предоставить нам удобный предлог поглядеть, как там Профессор....

Чернавка мадам Эскимофф внесла чай и gâteau, а также двенадцатилетний Спейсайд и стаканы. Сели в своего рода уютных электрических сумерках, и Кохен, не вполне готовый оставить тему, пустился распространяться о Ренфрю и Юрфнере.

— Это неизбежный итог само́й Викторианской эпохи. Характера ее августейшей тезки на самом-то деле. Случись пистолетным выстрелам ополоумевшего холуя Эдварда Оксфорда попасть шестьдесят лет назад в цель на холме Конституции, умри тогда молодая королева безропотно, нестерпимо презренный Эрнст Август, герцог Камберлендский, стал бы королем Англии, и Салический закон снова б соблюлся[168], троны Ганновера и Британии объединились бы.... Давайте представим поперечный мир, сдвинутый лишь бесконечно мало вбок от того, какой нам, по-нашему, известен, и в нем эдакое случилось. Британский народ страдает под игом деспотизма тори — невообразимой прежде строгости и жестокости. Под пятой военного режима от Ирландии буквально остались развалины: католиков, чего б ни стоили они и чего б ни умели, планово вычисляли бы еще в юности и заключали бы в тюрьму или незамедлительно убивали. Оранжевые ложи повсеместны[169], каждой округой правит такая. С первого по двенадцатое июля — нечто вроде мрачного контр-Рождества, годовщины Бойна и Огрима[170]. Франция, южная Германия, Австро-Венгрия и Россия объединились в защитную Лигу Европы, предназначенную для того, чтобы Британия оставалась изгоем в сообществе наций. Ее единственный союзник — С. Ш., которые стали эдаким верным подручным, ими управляет, по сути, Банк Англии и золотой стандарт. Индии и колониям — еще хуже, чем было, если такое вообще возможно... Ныне у нас вдобавок имеются непреклонные отказы Виктории признавать теченье Времени, к примеру, ее упорство в том, что более шестидесяти лет единственный ее почтовый образ — юная девушка на первых самоклеящихся марках 1840 года, как раз того года, когда свою попытку покушения совершил бестолковый юный Оксфорд. Образ ее, будь то на медальонах, статуях или памятном фарфоре, призван быть имперским до предела возможного, вот только изображенная юная дама слишком уж юна для тех атрибутов империи. Прибавьте к этому ее неспособность принять кончину Альберта: продолжала поддерживать в его комнате тот же порядок, что и раньше, каждый день свежие цветы, мундиры в чистку и тому подобное. Почти что словно в тот роковой день на холме Конституции выстрелы Оксфорда все же попали в цель, и та Виктория, кого, как мнится нам, мы знаем и почитаем, на самом деле призрачная подмена — той, что неподвластна течению Времени во всех его видах, особенно знаменитым Старению и Смерти. Пусть даже может она, с технической точки зрения, и постареть, как все остальные, вырасти в могущественную мать, государственного деятеля, снискавшего международное восхищение, и премного любимую легендарную клецку, хоть и без чувства юмора, предположим, «настоящая» Вик — где-то не здесь. Предположим, саму цветущую юную женщину, неуязвимую для Времени, держит в плену какой-то властитель какого-то ада, ей дозволяются периодические супружеские визиты Альберта, ни он, ни она не стареют, влюблены друг в дружку так же страстно, как и в последний жуткий миг, когда восходили они ко дворцу, Принцессе-Цесаревне у нее в утробе навсегда три с половиной месяца, прелестная весна начала беременности мчится сквозь мать и дитя тем потоком, какого никогда не коснется Время. Предположим, все это стеченье, ныне известное как «Викторианская эпоха», было ничем иным, как благосклонной маской для суровой действительности эпохи Эрнст-Августианской, в которой мы живем. И что распорядители сей всеобъемлющей пантомимы — именно профессора-двойняшки Ренфрю и Юрфнер, неким манером действующие как полюсы временно́го потока между Англией и Ганновером.

Лью пришел в смятенье.

— Кохен, дядя, кошмар какой.

Верховный Кохен пожал плечами.

— Это все забавы ради. Вы, янки, такие серьезные.

— Те профессора — дело нешуточное, — высказалась мадам Эскимофф, — и с вашей стороны благоразумно, г-н Бомрак, воспринимать Икосадиаду до мелочей всерьез именно так, как вы это делаете. Я некогда была среди них — в качестве Дурака или «Неразумного», как его предпочитал называть Элифас Леви[171], — быть может, самым требовательным из Старших Козырей. Теперь у меня стайка понтеров, верящих, бедные души, будто я обладаю разумом, который они найдут полезным. Будучи же, по своему обыкновению, неразумной, я не могу заставить себя вывести их из заблуждения.

— Вы сменили стороны? — спросил Лью.

Она улыбнулась, как ему показалось, немного снисходительно.

— «Стороны». Что ж. Нет, не вполне. Это стало препятствовать моему призванью, поэтому я подала в отставку и вместо этого вступила в И. Ди. О. Т., не без последующего случая посожалеть об этом. И без того трудно быть женщиной, видите ли, но если в придачу еще и пифагорейкой — что ж. — Казалось, у всякого британского мистического ордена, претендующего на пифагорейское происхождение, — собственные представления о тех табу и бесплатных советах, что известны как akousmata[172], и у мадам Эскимофф излюбленным выпало быть номеру двадцать четыре по списку Ямвлиха[173]: никогда не смотри в зеркало, когда рядом с тобой стоит лампа. — В смысле, следует переустроить весь свой день так, чтобы наверняка завершить облаченье задолго до наступленья ночи — не говоря уже о прическе и макияже — все равно это все точно будет выглядеть иначе при газовом или электрическом свете.

— Ни за что не поверю, что у вас это длится сильно дольше минуты-другой, — сказал Лью.

И снова этот пристальный взгляд.

— Часы, бывает, расточаются, — сделала вид, будто сокрушается, она, — на обустройство одних только шляпных булавок.

Осень делалась все глубже, и можно было заметить, как Лью поспешает то туда, то сюда, словно б на него все больше притязало некое высшее соображение: напряженно вертикальный, предпочитавший узкие черные пальто, мягкие шляпы и ноские сапоги, а вдоль верхней губы у него устроились подстриженные черные усики. Невзирая на растущее присутствие электрического уличного освещения — Лондон решительно выползал в муниципальном смысле из Царства Газа, — Лью начал обнаруживать ту структуру тьмы, что коренилась